— Прелестно, mon cher ami, возвратитесь с миром на ваше место… И получите в награду ещё одно копьё, чтоб уж пара была.
Весь класс опять смеётся, и опять Pralin de Pralie искреннее всех. Он изящным жестом ставит единицу «из успехов» и приветливою улыбкою провожает на место ворчащего Ярунова.
— А за две единицы и поронцы могут произойти не в далёком будущем, мой душенька! — утешает он его по пути. — Ну-с, надо однако и заняться чем-нибудь, господа. Адамович, у тебя есть книга? Lisez quelque chose a livre ouvert…
Адамович довольно долго муслякает пальцами книгу и наконец начинает читать, спотыкаясь и заикаясь, какой-то отрывок из Бюффоновой естественной истории.
Впрочем, посетитель, который бы вошёл в эту минуту в класс, наверное, ни за что не догадался бы, что у нас происходит чтение красноречивого французского нравоописателя животных, а скорее бы подумал, судя по тяжкому деревянному выговору всех слов и букв, что бедный наш Адамович с усилием одолевает какую-нибудь латинскую «Historia Naturalia» Плиния, или одного из его римских последователей.
— Скверно читаешь, душа моя… Не по-французски совсем… Понятия не имеешь о французском выговоре. Разве можно произносить «коменсемент»? — спокойно, словно мимоходом, замечает ему Pralin de Pralie. — Ведь вы же не бурсачьё, а дворяне благородные. Вот mon ami Ярунов полагает, что я портняжка… Но mon ami Ярунов врёт, господа! Клянусь вам, врёт как зелёная лошадь. Мой отец действительно принуждён был добывать хлеб шитьём платья, потому что он был эмигрант. Но мы всё-таки старинного рыцарского рода, от одного корня с герцогами Тремуйль… У нас даже и герб герцогский, если хотите.
— Золотой шиш под графскою короной! — крикнул кто-то сзади.
— Не шиш, а замок с зубцами, душенька моя, о котором ты, дурень, и понятия не имеешь. Рыцарский замок… Мои предки ведь были рыцарями ещё тогда, когда твоя бабушка свиней босиком гоняла… — Последовал общий взрыв хохота, и все взоры насмешливо обратились к незримому собеседнику француза. — Дерзости-то вы все мастера говорить, — продолжал между тем француз с кротким вздохом. — А вот Бюффона строки не умеете прочесть! Великого Бюффона! Ах, господа, если бы вы знали, какой это удивительный писатель! — с улыбкою восторга перебил самого себя Pralin de Pralie, подкатывая к небу свои большие наглые белки. — Природа — это моя страсть! Признаюсь вам, я целые дни готов наблюдать этих прелестных крошечных тварей, зелёненьких, красненьких, жёлтеньких, которыми кишит каждый маленький уголок нашей земли. Да, господа, нужно изумляться мудрости Творца, который умел рассыпать столько чудес даже в этих ничтожный, не видных глазу созданиях…
Это была любимая тема рассуждений француза, которую он не скоро кончал и которой мы дожидались с особенным удовольствием, потому что Pralin de Pralie обыкновенно уже никого после этого не спрашивал.
— Представьте себе, например, хоть бабочки, эти летающие цветки, — начал было одушевившийся француз, но на этом слове он вдруг вздрогнул и быстро схватил себя за нос.