— Это подлец Чабанский сделал, Василий Иванович! — вдруг как громом поразил нас Бардин, решительно вставая с места. — Это он наш класс осрамил!
— Это Чабанский, это Чабанский! — дружно завопил вслед за Бардиным словно опомнившийся класс, давая волю придавившему чувству негодования. — Мы ничего не знали, мы не дали бы ему… Это свинья Чабанский, Чабанский! — слышалось изо всех углов огромного класса.
Чабанский, бледный, трепещущий, бросился на колена и униженно ползал, с плачем и мольбами, у ног рассвирепевшего инспектора. Но никому не было жалко его, и весь класс продолжал реветь: «Это Чабанский, Чабанский! Это он осрамил нас…»
Надзиратели схватили под мышки ползавшего Чабанского и повлекли вслед за инспектором. На другой день Чабанский был исключён из гимназии.
Четвёртый класс
Четвёртый класс волнуется, как встревоженный улей. Во всяком углу кучки, везде таинственный и гневный шёпот, энергические взмахи рук, глаза, мечущие молнии. Никогда ещё с основания гимназии этого не бывало.
— Ведь кому же знать лучше меня? — горячился огромный Бардин, сидя верхом на столе парты и ораторствуя среди мрачно слушавших его товарищей. — Слава богу, третьего директора переживаю. Я ведь ещё бунт даже помню, когда баню разбили и поленьями закидали эконома. Двадцать человек тогда исключили, всё из седьмого да из шестого класса… Десятого пороли… А всё-таки этого не было… Не смели с четвероклассниками, как с малюками, обращаться.
— Да вы знаете, господа, кто эти штуки выдумал? — вмешался Ярунов. — Это всё Гольц четвероглазый! Вот кому бы давно следовало очки на носу расплющить.
— Ну что врать! — с серьёзной миной всезнающего политика перебил Якимов. — Я сам слышал, как Шлемм приказывал Завальскому. Это он из Петербурга своего моды заграничные к нам понавёз. Вот посмотрите, то ли ещё будет. Попомните мои слова!
— Ну, уж и харя немецкая! — захохотал Саквин. — Где это только разыскали эту седую колбасу!