Гольц вышел, и мы остались одни.
Непробудное молчание царствовало кругом, не только в кабинете инспектора, но, казалось, во всей вселенной. Пансион с его вечным гамом и шумом, с его вечно двигающеюся стоголовою толпою, словно бесследно провалился в бездну преисподнюю. Только перо инспектора неспешно и однообразно скрипело по бумаге. Он словно совсем забыл о нас, погружённый в свои занятия, казавшиеся нам непостижимо серьёзными и важными.
Мы сами тоже не ощущали в эту минуту ни малейшей потребности напомнить о себе инспектору. Мы стояли рядышком, как преступники, осуждённые на казнь, вытянувшись в струнку и затаив дыхание. Тупой страх пригнетал всё моё существо, но сквозь это подавляющее меня тяжёлое и обидное чувство где-то глубоко внутри уже незаметно начинал разгораться и силился пробиться наружу жгучий огонёк гневного протеста и дерзкой решимости.
Я посмотрел на Беловодова и Квицинского, надеясь вычитать в их глазах какое-нибудь ободрение, но они уставились в пол осовелыми глазами, бледные от страха, готовые брызнуть слезами. Они были гораздо больше и сильнее меня, но их вялые натуры не были способны ни на какую энергическую инициативу. «Того и гляди, разревутся, как коровы!» — с досадой думалось мне.
Между тем большой четырёхугольный затылок инспектора в коротко остриженных сединах, к которому пристыли наши взоры, медленно повернулся на толстой красной шее, и багровое лицо его, окаймлённое седыми кустами бакенбард и седыми пучками густых бровей, строго уставило на нас сверкающие золотые очки, осенявшие внушительного вида красный нос.
Несколько мгновений этот огромный немецкий нос-табакерка и оседлавшие его круглые сверкающие очки молча впивались в нас, переполняя нас таким же безотчётным ужасом, каким переполняют трепещущих кроликов внезапно открывшаяся над ними пасть змеи-удава.
— И ты, Шарапов, туда же, с этими гадкими шалюнами! — грозно произнёс он наконец. — Стидись! Но золятой доске и такие мерзости! — Я молчал и вытягивался, что было мочи, как солдат на ординарцах. — Син почтенных родителей… Из хорошего дома… И связался с кем?
Я уже готов был разрюмиться от этих жалких слов, искренно уверенный, что на первый раз новый инспектор хочет великодушно пронять нас только отеческим увещанием. Но вдруг суровое лицо Шлемма гневно насупилось, и он, презрительно оглянув с головы до ног обе расквасившиеся фигуры Квицинского и Беловодова, крикнул громко:
— Позвать сюда Дольбегу!
Красный нос с золотыми очками и седыми бровями опять отвернулся он нас и гладко остриженный затылок занял его место… С мерным однообразием заскрипело по бумаге инспекторское перо. «Позвать сюда Дольбегу!» Три коротких слова, но они сказали нам всё: они поразили нас, как уда грома, как приговор страшного суда.