Всё вдруг разом вскочило на ноги. Длинные парты молча и быстро были сдвинуты вместе, как всегда делалось в подобных случаях, и за эти импровизированные баррикады тесными кучками забрались наши защитники.
— Не выдавать никого, господа! Лучше погибнуть всем классом! — ободрял взволнованных товарищей наш первый силач старец Бардин, чувствовавший, что на нём больше, чем на ком-нибудь, лежит в этот важный исторический час обязанность защищать честь и права четвёртого класса.
Торжественное молчание овладело всеми. Все готовились к чему-то решительному и роковому. Но прошло полчаса, а никто не появлялся, ничего тревожного не было слышно ни вблизи, ни вдали. Общее воодушевление, вызванное опасностью, стало мало-помалу ослабевать и незаметно таять. Скамьи одна по одной раздвигались, закипела обычная болтовня. Начинали даже подсмеиваться над нами.
Нам со страху бог знает что показалось, а должно быть, ничего и не было. Одна пустая тревога. Пуганая ворона куста боится.
Собрались в класс, стали волонтёры подходить — никого и ничего! Что за чудеса? Мне даже самому стыдно стало, что поднял такую бучу. Уж и вправду не пригрезилось ли мне?
Кончилась лекция, и мы вышли из класса, как вдруг является инспектор.
— Шарабов четвёртый! Зачем ты ушёл из верха? — спокойно спрашивает он меня.
Я смотрю на него во все глаза и понять не могу: смеётся он или притворяется? Несколько мгновений я стою перед ним молча, красный как рак, наконец решаюсь прошептать голосом угнетённой невинности:
— Я думал, Густав Густавович, что мы больше не нужны. — И покраснел ещё больше, ещё мучительнее, до белков глаз.
— Оставить его без третьего блюда! — строго сказал инспектор, обращаясь к Гольцу.