Я не верил своим ушам. Что ж это вдруг сделалось с нашим грозным Шлеммом? Он ли это? Ведь на глазах его мы разбили дверь и опрокинули Долбегу. Ведь он же сам бежал за нами и кричал: «Держи их!». И вдруг — ни о чём ни слова, словно всё это был пустой сон. И вдруг за всё это «без третьего блюда». Да я и без того не мог есть этой скверной каши на свечном сале, и всегда отдавал её товарищам. Неужели совесть заговорила в сердитом немце, и при виде нашего детского отчаяния он понял всю свою несправедливость?
Тяжёлая гора свалилась с моего придавленного сердца, и радостный, ликующий, будто неожиданно воскресший в новую, светлую жизнь, я не пошёл, а словно по воздуху поплыл на крыльях могучей птицы в свой милый, геройски мною защищённый четвёртый класс.
История и география
Большая часть наших наставников давно смиренно спустила флаг перед одолевшими их злобами дня и не задавалась никакими дальнейшими целями, кроме получения жалованья к первому числу да пенсии к концу двадцатипятилетия.
Ни директор, ни инспектор никогда не посещали классов с целью проверки учителя. А если, бывало, войдут в класс, то всякий заранее знает, что это по какому-нибудь чрезвычайному случаю: объявить что-нибудь, покричать на кого-нибудь, кого-нибудь вызвать или кого-нибудь наказать.
Ученики дружно вскакивают на ноги, учитель мгновенно прекращает своё дело и сходит с кафедры; все ждут, пока окончится этот экстренный и всегда мимолётный визит начальства, не имеющий никакого отношения к учителю и его преподаванию. Оттого у нас могли заводиться учителя, обленившиеся до сказочных размеров, не дававшие себе труда не только объяснить что-нибудь классу, но даже справиться, о чём должен идти урок.
В голове этих отпетых лентяев стоял учитель географии Руденко. Он считался добряком, потому что никому не ставил плохого балла и ни на кого никогда не жаловался. Вероятно, он никогда не учился географии, и попал на должность учителя её по какой-нибудь насмешке судьбы. Но он и не хотел ей учиться, ибо иначе волей-неволей запомнил бы что-нибудь из одних только повторяющихся несчётное число раз ученических ответов.
Забавны были уроки этого шута горохового. Никто, разумеется, не готовился к ним, и когда наступал класс географии, все преспокойно усаживались за безмятежное приготовление других, «настоящих» уроков.
Маленький Руденко, смуглый и курчавый, как цыган, с напускною рассеянностью ходит, будто бы глубоко задумавшись, вдоль по классу, катая пальцами бумажные шарики. Он когда-то напечатал брошюрку, в которой собрал несколько сотен русских пословиц, и с тех пор в гимназии утвердилась за ним репутация сочинителя. Почему-то все были убеждены, что в классы географии он именно бывает охвачен священным вдохновением сочинительства, и что оттого-то он целый час марширует из угла в угол, ничего не видя и не слыша, машинально катая свои шарики. Такой лестный взгляд добродушного и доверчивого мальчишества на бессовестную лень своего наставника был тем менее основателен, что мнимый «сочинитель» уже много лет сряду не сочетал своего славного имени ни с каким сочинительством.
Да и по правде сказать, кроме этих несчастных двух часов, которые он ежедневно обязан был отдавать гимназии, для «сочинителя» Руденки, как и для каждого простого смертного, всё же оставались в полном его распоряжении на великий подвиг сочинительства остальные двадцать два часа в каждые сутки.