«Вот бы отколотить чертёнка этого, когда станем сходить с лестницы, — обдумывал я. — На втором повороте почти совсем темно, и стоит только мигнуть Ярунову…» Но какой-то другой я, тот самый, что расчувствовался, глядя на молящегося Алёшу, поймал меня, драчуна, на этих недостойных замыслах, и пристыдил до того, что я опять сгорел от смущения, хотя никто не мог видеть ни моего конфуза, ни моих грешных мыслей. «Вот так-то всегда! — с досадой думалось мне. — Хочу таким же быть, как Алёша, и думать, как он, начну. А чуть что — всё по-старому пошло! В церкви вот, кажется, стою, молюсь, собираюсь не осуждать никого, а сам о драке думал».
Я постарался не думать больше об Есаульченке, и стал с усилием вслушиваться в то, что читали и пели. Но я уже никак не мог напасть на прежнее молитвенное настроение, которое так неожиданно охватило сладостным огнём мою душу. Все усилия мои молиться и креститься выходили холодными, вымученными, чуть не притворными. Только когда запели «От юности моея, мнози борят мя страсти», что-то опять будто оборвалось и сдавило мне сердце, потом поднялось с радостною силою, словно крылья выросли у меня, и я готов был смело лететь на них навстречу будущему.
Никакого смирения и умиления не чувствовал я, а меня наполняла смелая вера в то, что я непременно стану с этих пор добрым и благородным, и что Бог будет меня очень любить за это, и пошлёт мне всё, чего мне хочется. Но к самому концу службы душа моя опять остыла, и я с полным равнодушием вышел из церкви, весь занятый рассматриванием стоявших позади учителей и надзирателей.
Однако меня тянуло поговорить с Алёшей, чтобы почерпнуть у него что-нибудь для себя нужное. Его не было ни в классе, ни в коридоре. Между тем через полчаса пойдут в спальню, и там нам с ним не переговорить. Наконец я нашёл его одиноко бродящим в глухом повороте к буфету, где было почти темно, и где мы не любили ходить
— Тебе что? — недовольным голосом окликнул меня Алёша.
Я шёл с такими хорошими намерениями и такими добрыми чувствами к своему Алёше, что его беспричинный досадливый тон окатил меня, как ушат холодной воды.
— Ничего… Так себе иду… — тоже раздражённым голосом ответил я. — Разве коридор у тебя на откупе? Всякий может ходить, где хочет.
— Нигде от вас не спрячешься… Исповедоваться завтра, так и то одного не оставят! — ещё сердитее пробурчал Алёша и большими шагами повернул прочь.
Мне было больно до слёз, что Алёша так грубо отталкивал моё нежное движение к нему, даже и не подозревая, что я искал его как своего учителя и советника. Но самолюбие моё уже не позволяло мне объяснить ему, зачем я здесь, и я с притворным презрением тоже проворчал сквозь зубы:
— Убирайся сам отсюда, вот и будешь один…