— Тело Христово приимите, источника бессмертного вкусите! — стройно и величественно возглашает через короткие промежутки хор певчих.
И я с самым искренним одушевлением, с самою безмятежною верою вкусил этого Христова Тела, и радостно глотнул потом из низенькой серебряной чарочки горячею волною пробежавшего по всем жилкам моим церковного вина, и с наслаждением, какого никогда не испытывал, стал уплетать на голодный желудок мягкую белую просфору, почтительно поддерживая её обеим ладонями, чтобы не сорить на пол освящённым хлебом.
Мне казалось, что внутри меня, в моём обновлённом сердце, всё вычищено и вымыто, как горница на Светлый Праздник, все грехи изгнаны из него навсегда, и навсегда воцарилось в нём только одно добро, одна правда и любовь. «Я никогда, никогда больше не буду ни лгать, ни ругаться, ни драться! Никогда не буду сердиться ни на кого! Всем буду прощать!» — в приливе радостного умиления говорил я сам себе.
Алёша подошёл ко мне, тоже весь сияющий и умилённый. Мы поцеловали друг друга крепко и нежно.
— Поздравляю тебя, Гриша, с принятием святых тайн! — сказал ласково Алёша. — Я следом за тобой причащался, ты не видал? А ведь правда, как хорошо, когда причастишься? Как будто совсем новый человек сделаешься. Правда ведь?
— Конечно, правда! Я, Алёша, никогда больше не буду грешить. Вот увидишь. Кто захочет, тот может. Ведь так гораздо, гораздо лучше!
Мы не пили утреннего чаю, и теперь нас ждал чай с двойной порцией булок в неурочное время, стало быть, гораздо вкуснее обыкновенного.
Проголодавшись со вчерашнего обеда, все жадно набросились на него. Я никогда не пил казённого чаю, привыкнув дома к деревенскому молоку, и потому каждый раз награждал кого-нибудь из приятелей своим стаканом, оставляя на свою долю сухую булку.
— Шарапов 4-й! Голубчик! Мне, мне сегодня! — кричали справа и слева перебивающие друг друга голоса, и обращались в мою сторону с умильными гримасами просящие рожи.
— Шарапов, смотри же, не подличай! Не смей никому давать, ты мне обещал! — требовательнее всех кричал Ярунов, которому я чаще других уступал свою порцию.