— Это ты, рябой, молись, что жив остался, — хвастливо крикнул я ему в ответ, с трудом удерживая слёзы от нестерпимой боли в глазу и губе. — Спасли добрые люди, а то бы из моих лап не выскочил!
Взрыв хохота раздался вокруг меня.
— Ай да Шарапчик, ай да волчонок! — со смехом сказал Бардин, первый силач и великан нашего класса. — Кулаком не возьмёт, так хоть языком… Не робеет! Фонарей-то, фонарей понаставил… Теперь хоть в тёмную ночь ему будет светло.
— А я-то ему, господа, поглядите: всю морду набок своротил! Небось до новых веников не забудет! Другой раз не сцепится, — поспешил я прихвастнуть как можно более самоуверенным тоном, хотя мучительно ощущал в это время, что моё лицо горело и вспухало, как подушки.
В эту минуту по коридору торопливыми шагами подходил Алёша. Он пошёл было гулять один на дворе, за дровами, чтобы никто не помешал ему предаваться благочестивым мыслям в этот торжественный для него день. Но Сербинович прибежал к нему с тревожною вестью, что меня бьют, и он сейчас же бросился ко мне на помощь. Увидав моё опухшее и исцарапанное лицо и услыхав о моей задорной выходке, Алёша в изумлении остановился и с молчаливым укором посмотрел на меня.
— Гриша! Что это? Сейчас после причастия? А ты же говорил сейчас?
Я вспомнил свои кроткие мысли, свои добродетельные решения, в силу которых мне верилось всего только пятнадцать минут назад, и пристыжённо отвернулся от Алёши.
— Ну так что ж? Разве я начал? Когда он сам на меня напал! — проворчал я сердито.
— Да ведь ты говел, Гриша. Разве можно так? — с грустью сказал Алёша.
— Коли говел, так и разговелся теперь! — с хохотом перебил его Бардин, с грубой ласкою хватая меня за плечи и втаскивая в класс. — Видишь, какими пирогами его угостили… Ничего, волчок, не робей, всё-таки ты молодцом нынче воевал… Не поддался рябому бабаку! Отдул его своими боками хоть куда!