— Ну, а в другом доме ничего? — осведомился Ярунов.
— Ничего! Как же! — совсем тихим голосом и как бы нехотя ответил Чермаченко. — Два дня ничего не было, а на третий день ещё хуже прежнего пошло. Страсти Господни! Скамейки так и летали из угла в угол, ушаты с водой выплёскивало, мы через неделю и этот дом бросили, уж на хуторе к одной вдове, помещице мелкопоместной, перебрались. Прокурор туда приезжал, полиция, офицер жандармский. Даже раз губернатор сам был с каким-то чиновником! Всё думали, что это солдаты этапные выкидывают шутки; весь этап переменили, новых прислали, а всё то же продолжалось. Говорят, в Сенат об этом донесли.
— А теперь кончено? На хуторе уж ничего? — полюбопытствовал с дрожью в голосе Саквин. Ему очень желалось услышать успокоительный ответ.
Чермаченко не отвечал, как будто не расслышал.
— Диковинная вещь! — изумился Ярунов. — Неизвестно с чего поднялось, неизвестно с чего кончилось. Небось, отец твой до смерти рад, что хоть спать теперь может спокойно, а то ведь подумать страшно — каждую ночь такая чертовщина!
— Да ведь оно и теперь не кончилось! — глухим, полным ужаса шёпотом сообщил Чермаченко. — Уж вдова эта сбежала с хутора, к сестре в Валки. Мой отец тоже на днях уедет. Ведь вы знаете, что и второй дом сгорел, неизвестно отчего… Должно быть, и этот сгорит.
— Неужели сгорит? — в страхе прошептал Саквин.
— Сгорит непременно… Ведь вот уж третий… Что ни делали — ничего не помогает.
— А куда отец твой уедет? — тихо спросил Ярунов.
— Он перевод подал, в Польшу просится, подальше отсюда.