— А ты, Артёмов, взял что-нибудь? Чем ты будешь защищаться? — спросил я Артёмова, мрачно мерившего шагами комнату.
— Не бойсь, будет чем! — встряхнув головою, отвечал Артёмов, и его смелые серые глаза вспыхнули злыми огоньками из-под крутого и упрямого калмыцкого лба.
Он опустил руку в карман панталон, вынул оттуда большой складной ножик и с безмолвной усмешкой потряс им в воздухе.
Знакомый мерные шаги, приводившие в волнение всё население гимназии, слышались в нашем притихшем классе из далёкой дежурной комнаты, и казались нам зловещими шагами надвигавшейся на нас роковой силы. Давно пробежал испуганный шёпот: «Директор приехал!» Директор Румшевич, серб по происхождению, жил отдельно от нас в доме старой гимназии, и появлялся к нам как мимолётная комета, наполняя нашу атмосферу беспокойством и страхом. Появление его почти всегда было сопряжено с каким-нибудь важным событием гимназической жизни и почти всегда кончалось какою-нибудь грозою. Но сегодня приезд директора охватил нас настоящим ужасом. Тут не было ничего гадательного, тут всё было известно нам заранее.
Мы все сидели, притаив дыхание, чинно и тихо за своими книжками, не смея носв высунуть из класса, каждый на своём месте, причёсанные, подчищенные, обдёрганные сколько было возможно, такими паиньками, что издали можно было принять нашу отчаянную гайдамацкую толпу за самых примерных и послушных деточек. Сдвинутые в тесное каре и связанные внизу парты глядели тоже вполне мирно, не возбуждая ни малейшего подозрения, что они должны играть роль баррикад.
Из дежурной начинают доноситься сдержанные голоса учителей, необычно громкие распоряжения инспектора Густава Густавыча, торопливая беготня надзирателей. Мы чувствуем даже через стены, что там собралась целая толпа начальства, что идут деятельные приготовления к чему-то очень скверному.
Мучительно тянутся минуты. Вот мы слышим, как надзиратель Акерманский отворил двери соседнего нам пятого класса, каким-то особенно значительным и словно победоносным голосом объявляет, чтобы все сидели смирно и никто не смел выходить из класса, потому что господин директор и господа члены совета сейчас проследуют в четвёртый класс.
Мы слышим потом, как он тем же тоном и в тех же выражениях повторяет поочерёдно своё приглашение сначала шестому, потом седьмому классу, всё менее и менее явственно для наших насторожившихся ушей по мере того, как он удаляется от нас. Каплями расплавленного свинца падают на сердце наше эти короткие зловещие слова!
Вот и Акерманский ушёл назад в дежурную, пробежал ещё кто-то зачем-то мимо наших дверей, но к нам не заглядывал никто. Мы как будто выключены на нынешний день из общих порядков гимназии, и это отчуждение наше от всех, словно обречённых на неминуемую жертву, ещё больше смущает и гнетёт нас.
Наконец в коридоре послышались многочисленные шаги. Среди них уже трудно было различить тяжёлые неспешные шаги статуи командора, к которым мы прислушивались с болезненным напряжением.