— Ну-с, господин! — строго протянул он, вонзив свой сухощавый палец в лоб Алёши. — Извольте-ка мне ответствовать о вере. Как об этом в катехизисе сказано?
— Вопрос: что есть вера? Ответ: вера есть уповаемых извещение, вещей обличение невидимых, то есть уверенность в невидимом как бы в видимом, в желаемом и ожидаемом как бы в настоящем! — быстро и нараспев отчеканил ему Алёша, лихо вытянув с подобающим завыванием последний слог.
Сияющий лик просиял яко солнце, но он ничем не выразил своего одобрения.
— А в главе шестнадцатой катехизиса, о первом прошении молитвы Господней, что читаем? — важно вопросил он.
— Вопрос: не достаточно ли молитвы внутренней без внешней? Ответ: поелику человек состоит из души и тела, то о сем бесполезно и спрашивать, — тем же певучим самодовольным тоном, без запинки и раздумья, как на почтовых, катал Алёша.
Он знал наизусть весь катехизис Филарета с вопросами и ответами, и готов был хоть сейчас выложить его весь, от доски до доски. Батюшка одобрительно покачивал головою в такт его певучей речи. Его против воли начинали увлекать быстрота и точность Алёшиных ответов. Не успел он полюбопытствовать:
— А какие свидетельства имеем сему от Писания? — как уже Алёша сыплет мелким бисером:
— Многочастне и многообразне древле Бог глаголавый нам во пророцех … — и пошёл, и пошёл, удержу нет!
Видит батюшка, что с катехизисом у него твёрдо, как стена каменная; бросил катехизис, схватился за священную историю. Но и священную историю Алёша отжаривает со всеми мельчайшими подробностями — и про Гедеона, и про Маккавеев, и про Иоасов, и про Осий, — не знаю уж, про кого! Это, кажется, даже несколько огорчило сурового батюшку, который был непоколебимо уверен в непригодности для учения Божья мирских наставников.
— А скажите мне, господин, сколько израильтяне протекли стадий от Пигагирофа до Баалцефона? — вдруг торжествующе остановил он на полуслове отчаянно разогнавшегося Алёшу.