— Наседай, наседай на него, Гриша! — кричал Анатолий. — Не давай передохнуть! Он уж пятится раком! Молоти его рожу, как черти горох!
— Не поддавайся, Луценко, подставь ему фонарь под другим глазом, чтоб светлее было! — раздавались хохочущие голоса второклассников. — Коли, руби его!
— А вот я поджарил его с одного боку, постойте, сейчас с другого поджарю! — хвалился ободрённый Луценко. — Видите, он запрыгал, как угорь на сковородке!
— Валяй смелее, Шарапчик, тузи кулаками белую лягушку! — поддерживали меня в свою очередь товарищи. — Не осрами чести третьего класса! Покажи второклассникам, как проучивают их брата!
Я мучился безысходною досадою, что все отчаянные попытки мои не могут так долго одолеть этого ничтожного негодяя-второклассника. В уме моём как стрелы мелькали торопливые воспоминания и соображения из области прочитанных мною описаний битв и поединков, которыми как фаршем была начинена моя романтическая голова. Как нарочно, мы только что читали всем классом в течение нескольких вечеров «Ивангое» Вальтер Скотта, и знаменитый турнир в Эшби-де-ла-Зуш целиком, как гравюра на медной доске, стоял теперь живой перед моим воображением.
В самом жару боя я всё-таки спешно обдумывал, какой бы из удивительных подвигов Бриан де Буа Гильбера, Морица де Брасси или Чёрного Рыцаря повторить мне сейчас, на глазах всей гимназии над поганым Луценкой, который мне казался в эту минуту преступнее и ненавистнее даже самого злодея Фрон де Бефа. Я быстро приподнялся во весь рост на руках Второва, который поддерживал мои ноги, охватив их своими крепкими пальцами как железными стременами, отчаянно перекинулся с правой стороны через голову Второва и, рискуя полететь сам и опрокинуть ничком своего ретивого коня, впился обеими судорожно замершими руками в шею Луценки. Мурзакевич, почуяв опасность, изо всех сил рванулся в сторону, но было уже поздно.
С истерическим воодушевлением я одним взмахом сорвал с его плеч поражённого неожиданностью Луценку, голова которого чуть не стукнулась оземь от этого неистового порыва. Только одна нога его, крепко зажатая под мышкою растерявшегося коня, удерживала несчастного рыцаря второклассников в плачевном положении барана, повешенного за ногу. Не успел я послать вдогонку падавшему врагу несколько отчаянных ударов кулаком по чём попало, по животу, по ногам, как Второв сердито притянул меня назад на свои плечи и с грозным ржанием прянул на Мурзакевича.
Они сцепились, как подобает боевым коням, остервеневшим от вида крови, и немилосердно колотили друг друга копытами, задирая морду, брыкаясь, становясь на дыбы. Бедняга Луценко отчаянно кричал, опрокинутый вниз головою, но Мурзакевич в жару битвы, в шуме и громе собственного ржания, совсем позабыл о своём всаднике, и только бессознательно сжимал всё крепче его ногу под своею могучею мышкою, не давая ему упасть и честно растянуться на матери сырой земле, что было бы, конечно, несравненно для него приятнее и желательнее.
Между тем, весь ещё полный бешенства, я продолжал наносить бесполезные удары низверженному врагу в ту единственную ногу его, которая осталась на плече Мурзакевича, хотя почти все эти удары, по несчастию, приходились в морду неповинному Луценкиному коню; он принимал их с добродушным терпением подлинного четвероногого, и только считал долгом, подражая Второву, гневно ржать и неистово брыкаться в ответ на эти безжалостные удары враждебного ему всадника. Вдруг во всём разгаре прыжков и ржаний Второв разом остановился и с необыкновенной быстротою ударил Мурзакевича ногою под правое колено.
Грузный Мурзакевич, уже без того перевешиваемый сзади Луценкою, грянулся наземь как сноп, и со всего размаху придавил своею тяжёлою тушею маленького злополучного воителя, немилосердно заоравшего под ним. Радостный взрыв криков и хохота потряс воздух. Второв с торжествующим ржанием бросился к опрокинутому врагу и победоносно наступил на него ногою.