— Проси пощады! — крикнул я, приподнимаясь на стременах второвских ладоней и измеряя геройским взглядом раздавленного у моих ног, недавно ещё страшного, врага. — Сдавайся победителю!
Но в то же мгновение нас тесно окружила бросившаяся со всех сторон толпа, и ни Луценки, ни Мурзакевича уже не было видно. Смертный бой кончился, и отуманенный своею неожиданной славою, обессиленный горячечным возбуждением всех своих нервов, внезапно теперь упавших, я едва мог слезть с плеч Второва на руки Анатолия и братьев, радостно окруживших меня вместе с товарищами.
Крики торжества и похвал стояли кругом меня… Меня куда-то несли, ко мне все подходили, толкались, орали, но я не понимал уже ничего…
Я только чувствовал с трепетным замиранием сердца, что всё теперь кончено, всё теперь спасено, что я теперь в глазах целого мира уже не презренный трус, а победитель-герой, своего рода таинственный Чёрный Рыцарь, повергнувший в прах когда-то всем страшного Фрон де Бефа.
Слава Луценки была посрамлена навек, а слава моя выросла выше кедров ливанских. Бардин и Ярунов сами подошли ко мне и признали третьим силачом нашего класса. Вся гимназия безмолвным плебисцитом утвердила этот выданный мне почётный диплом; я ликовал и гордился этим вновь заслуженным чином, конечно, гораздо больше и искреннее, чем ликуют петербургские старички, прочитывающие к новому году своё производство из тайных советников в действительные тайные.
На другой день в классах, когда собрались приходящие волонтёры, все смотрели на меня с каким-то особенным любопытством. Составлялись кучки перед дверями нашего класса, отыскивали меня глазами, указывали пальцами… Но я принимал важный вид, не обращая внимания на суету славы, и хмурился над латинскою грамматикою, как будто взоры любопытных меня нисколько не интересовали и как будто мне даже было странно, что удивляются моему геройству, когда оно так естественно, когда иначе, собственно говоря, и быть никогда не могло. Второй класс смирился перед нами, как филистимляне после поражения Голиафа Давидом. Прекратились насмешки и задирания при проходе мимо их дверей. Я расхаживал теперь среди второклассников спокойно и величаво, как будто среди покорных вассалов своих, высоко подняв крошечные плечи, как поднимал их обыкновенно семиклассник Рыков, первый силач гимназии, и стараясь изобразить на своём лице изумительное мужество и суровость.
Малюки даже стали мне жаловаться друг на друга, уверенные, что я сейчас же, по праву силача третьего класса, обязан восстановить справедливость и наказать обидчиков.
Однако наш турнир не кончился одним таким мирным и счастливым исходом. Мурзакевич, больно разбивший себе затылок при падении, пылал неудержимою злобою на Второва. Знатоки и специалисты поединков скоро доказали ему как дважды два четыре, что Второв совершил чистую подлость, подставив ему ножку, что нагло нарушил самые священные правила дуэлей, потому что лошадь во время дуэли не имеет права подставлять ножку как человек, а имеет право только ржать и брыкаться. Наглядно и убедительно доказывали, что копытом своей передней ноги настоящая лошадь никогда не могла бы подбить ноги другой лошади, и что поэтому падение Мурзакевича считать нельзя, что он осрамлён совсем понапрасну, и что если он спустит Второву такую кровную обиду, то вся гимназия будет над ним смеяться, как над трусливою бабою.
Мурзакевич, большой и толстый на вид, и уже достаточно «великовозрастный», в сущности, был вял и нерешителен и не обладал особенной силой. Перспектива драки с Второвым его вовсе не манила, и неизбежная вражда третьеклассников ему, первокласснику, тоже не казалась очень соблазнительною. Как ни хлопотали охотники до острых ощущений и до интересных событий возбудить негодование коровообразного Луценкиного коня и устроить на всеобщую потеху пансиона какой-нибудь новый отчаянный поединок, благоразумный Мурзакевич не поддался напеванию коварных гимназических сирен и отказался обнажить меч в защиту своей поруганной чести.
Тогда хитроумные изобретатели общественных развлечений стали пытаться зажечь огонь с другого конца. У третьеклассника предполагалась амбиция не чета первокласснику, который по всем законам божеским и человеческим привык безропотно сносить обиды не только от всех выше его стоящих шести классов, ни от последнего надзирателишки, не смеющего носа сунуть в четвёртый или пятый классы. Мурзакевичу стали исподтишка рассказывать всякие скандальные штуки о таинственных похождениях Второва по чердакам, подвалам и тёмным лестницам, стали под клятвою сообщать его никому не ведомые ещё секреты.