Второв был малый уже лет восемнадцати, давно засидевшийся в классе, заслуженный «ветеран пансиона», как его иронически называл инспектор Василий Иванович. При его полном хладнокровии относительно науки вообще и всевозможных её разветвлений в частности, в его пансионской жизни оставался такой обширный досуг, который было очень трудно наполнить одним куреньем самокрученных папирос да жеванием резинных мячиков. Волею-неволею приходилось подыскивать и другие, более привлекательные, хотя и более рискованные утешения.
Несообразительный, как все великаны, Голиаф первого класса поддался на удочку, и с своей стороны стал усердно раззванивать по спальням, классам и коридорам так кстати обретённые тайны своего счастливого соперника. Где ни проходил Второв, всюду шептались о нём и произносили имена, приводившие его в немую ярость. Переносить такое неуловимое поношение от малюков делалось ему невмоготу, а между тем и придраться к ним открыто не было возможности.
— Мурзакевич, ты не видел Сергеева? — спросил как-то Есаульченко во время общего роздыха классов в большом коридоре. — Ухватил мои задачи и был таков! А мне ещё переписывать надо.
— Сергеев? Да разве ты не знаешь, где искать Сергеева? — с хохотом отвечал Мурзакевич, стараясь говорить так громко, чтобы все третьеклассники его слышали. — Наверное, где-нибудь около чердака бродит под ручку с Второвым, нежною парочкой!
Есаульченко и стоявшая кругом толпа громко рассмеялись.
— Не возмущай покоя двух любящих сердец, Есаульченко! — подхватил маленький Бельский, прославленный остряк и первый ученик второго класса, никогда не слезавший с золотой доски.
— Господа, а вы знаете, что Второв великий поэт? — продолжал между тем расходившийся Мурзакевич. — Наш новый Пушкин или Лермонтов. Он стихи такие отличные пишет…
— Оттого, должно быть, и учиться ему некогда. Всё с музой возится! — вставил мимоходом Бельский при всеобщем взрыве хохота.
— Ты не читал, Бельский, его оды «К нему»? — громче и всё смелее ораторствовал Мурзакевич.
Гимназисты обступали его всё теснее и многолюднее.