— Нет, нет! А у тебя есть? К кому же это «к нему»? Надо бы «к ней», если к музе, — заметил Бельский.
— Ну вот, поди ж ты с Второвым! Он всё по-своему. У него муза в сапогах, в куртке…
Все опять неистово расхохотались. Белокопытов и Ярунов давно подошли к толпе слушателей и ждали, что будет дальше. При последних словах оратора Ярунов не выдержал и вмешался, весь бледный от гнева.
— По какому праву вы тут распускаете чёрт знает что про нашего товарища? — спросил он, захлёбываясь от волнения. — Я вас прошу прекратить ваши ораторские упражнения, или избрать для вашего остроумничания кого-нибудь другого, помимо наших товарищей!
— Вот ещё окрысился! — со смехом сказал Мурзакевич. — Разве вы можете запретить разговаривать о чём мне угодно? Вы ещё, слава богу, не инспектор и не директор, а такой же ученик. Третьеклассник ещё не бог знает какой папа римский, что и упоминать его не смей без крестного знамени!
Общий сочувственный хохот прервал его речь.
— Убирайтесь, Ярунов, не мешайте! — закричали в толпе. — Какое вам дело? Не хотите слушать, так проходите мимо.
— Зачем же он позволяет себе оскорблять публично нашего товарища? Он клевещет на него! — горячился Ярунов. — Я не могу позволить безнаказанно оскорблять товарища.
— Разве он оскорбил чем-нибудь господина Второва, господин Ярунов? — с ядовитою скромностью вмешался маленький, необыкновенно чистоплотно одетый Бельский. — Напротив того, он восхваляет его таланты, как поэта. Он сравнил его с Пушкиным…
— Да, да, знаю я эти восхваленья. Мне нечего зубы заговаривать. Я требую, чтобы вы сейчас же перестали говорить о Второве, — упрямо и резко настаивал Ярунов.