— Ха-ха-ха! Браво, браво! Прелесть, что такое! Бис, бис! — раздались оглушительные крики. — Пушкин, выше Пушкина, выше Жуковского, лучше Лермонтова! — орали остряки. — Читай дальше, Мурзакевич, бис, браво!
Мурзакевич, сияя торжеством, снова развернул бумажку, и прищуриваясь к ней своими близорукими глазами, начал опять декламировать:
Твои алыя ланиты…
Но в эту минуту Ярунов, бледный как платок, вдруг неистово прорвался сквозь зевавшую на оратора толпу, и прежде чем самодовольный чтец успел разобрать конец первой строки, бумажка с роковыми стихами была уже в крепко стиснутом кулаке Ярунова. Этот неожиданный натиск ошеломил толпу, и никто не рискнул остановить быстро и молча уходившего Ярунова, которого все знали за одного из первых силачей третьего класса.
В этот же вечер на задних скамьях третьего класса держали долгий и мрачный совет. Второв был в глубоком горе от публичного оскорбления, тем более, что приятель его Сергеев отчаянно плакал целый вечер и даже не хотел идти в столовую на вечерний чай. Решено было прибегнуть к суровому древнему обычаю пансиона, применявшемуся только в самых трагических случаях. Второв должен был вызвать своего оскорбителя на дуэль на перочинных ножах, чтобы буквально омыть кровью нанесённую кровавую обиду.
Решение это должно было скрывать от всех, и никто, кроме двух выбранных Второвым секундантов, не должен был присутствовать при поединке. Все остальные третьеклассники дали клятву не заикаться о дуэли, и когда она будет происходить, то всеми средствами отвлекать от места боя других пансионеров и надзирателей.
Самоё место боя, ввиду особенной серьёзности дела, было назначено не просто за баней, а на недоступной взорам площадке среди двух ярусов дров. Секундантами были выбраны Бардин и Ярунов. Как ни струсил Мурзакевич, выслушавший роковой вызов, а пришлось волей-неволей принять.
Страшный бой должен был состояться через два дня рано утром, сейчас же после утреннего чаю, пока не пришли во двор приходящие гимназисты. Секунданты взялись приготовить оружие и разыскали у кого-то самые большие по размеру перочинные ножи. Целый вечер они ухаживали за ними, тщательно оттачивая их и плотно обматывая корень лезвия тонким ремешком, чтобы лезвия не согнулись при ударе и не порезали державшую их руку. Конечно, все уроки были отложены в сторону, и в классе только и шепталось, только и думалось, что о предстоящем поединке.
Меня, как нарочно, завтра непременно должен был спросить учитель математики; я ему скверно ответил в прошлый раз, и он согласился отложить мне тот же урок на завтра только с условием, что я повторю всё прежде пройденного и представлю ему, наконец, тетрадь письменных задач, которой я никак не решался завести вопреки всем требованиям мягкосердечного педагога. Перспектива таких сложных и совершенно невыполнимых обязанностей, неразумно взятых мною на себя к завтрашнему дню, ради избежания субботней экзекуции на прошлой неделе, ставила меня в безвыходное положение, особенно при общем лихорадочном настроении класса, уже предвкушавшего смертный бой Ахилла с Гектором.
— А ты вот что, Шарапчик: ты возьми да ляг в больницу, скажи, что у тебя лихорадка, что голова ужасно болит, — спокойно посоветовал мне мой друг Белокопытов, когда я, полный самого искреннего отчаяния за свою завтрашнюю судьбу, поведал ему всю горькую истину своего скверного положения.