— Прикажете подвезти, Иван Николаевич?
— Давать вороного? Живо прокачу, Иван Николаевич!
— Не пожалейте гривенника, Иван Николаич, покатайтесь по морозцу! — кричали они наперебой друг перед другом, хорошо зная, что скорее большая колокольня Николаевского собора сядет на их санки или дрожки, чем Иван Николаевич нарушит своё вековечное апостольское пешехождение.
— Зачем морить твоего вороного, почтенный Автомедонт! — ответит, бывало, с плутоватою усмешкою Иван Николаевич. — У меня, видишь, своих два вороных проворно бегают. Ведь лошадь на меня не садится, чтобы я её по грязи таскал, за что же я на ней кататься буду? Она такая же тварь Божия, как мы с тобой.
И вся извозчичья биржа помирает со смеху, слушая эти ловкие причёты мудрёного старика.
Однако один раз какой-то молодой нахал, только что затесавшийся в извозчики, до того допёк своими дерзкими шутками добродушного перипатетика, преследуя его на своих санках от гимназии чуть не до загородной площади, где стоял в огромном саду маленький домик Ивана Николаевича, что даже Иван Николаевич потерял философское терпение и отмочил с неосторожным возницею довольно злую шутку.
— Да ну, пожалуй, давай, а то и в самом деле ноги приморились, — сказал он ему, видя, что упрямый биржевик не хочет ни отстать, ни прекратить своих насмешек, несмотря ни на ласковые просьбы, ни на грозные предостережения Ивана Николаевича.
Обрадованный извозчик подаёт, не веря своим глазам, заранее готовясь хвастаться перед всею биржею, что он первый одолел неодолимое упрямство Ивана Николаевича.
— Куда прикажете, ваше степенство?
— На Николаевскую!