Только мы с Алёшей умылись и прошли на цыпочках мимо храпевшего Баранка в приёмную поделиться с Ильичом интересною повестью о ночном погроме, как на крыльце больницы послышались необыкновенный шум и движение. Со стуком ударилась о стену распахнувшаяся наружная дверь, и Бардин с Яруновым, серьёзные и бледные как полотно, втащили под руки почти помертвевшего Второва. За ним шёл такой же бледный и больше всех растерянный Мурзакевич.
— Скорее ему руку перевяжите, Ильич! Жилу перерезал, — торопливо пробормотал Бардин, шумно протаскивая Второва на кожаный диван.
Второв, хотя шёл сам, но едва переступал ногами, и веки его были полузакрыты.
— Дайте пить, дайте воды… Это ничего, пройдёт, — прошептал он, облизывая запёкшиеся губы. — Только перевязывайте скорее, покрепче… Крови много ушло…
— Ей-богу, я не виноват, простите меня, голубчик Второв! — со слезами умолял Мурзакевич. — Ей-богу, я нечаянно, я совсем не думал, что в жилу попадёт!
— Ну вас совсем, не мешайте! — хмурился, отстраняя его, Бардин. — Наделали дел, теперь не поможете.
— Да ведь, господа, сами посудите, чем я виноват? — жалобно приставал Мурзакевич. — Ведь вы сами видели.
— Отстаньте, говорят вам, чего хнычете, как баба! — мрачно огрызнулся на него Ярунов. — Второв ранен, да и то не плачет. Убирайтесь отсюда, вам тут нечего делать.
— Да ведь он не умрёт, Ильич? Ведь он останется жив? — в отчаянии обращался к Ильичу Мурзакевич. — Господи Боже мой! Как это только могло случиться… И сам не знаю!
Ильич, испуганный не меньше вошедших, торопливо метался за бинтами и корпией, и никак не мог вспомнить, в каком ящике они были спрятаны.