— Вот ещё беда-то! — растерянно твердил он. — Как это вас угораздило? Чем это он порезал?
— Ей-богу, Ильич, я не виноват! — со слезами оправдывался Мурзакевич. — Ведь они же все видели… У нас был уговор не касаться груди и лица… Как Второв ударил в меня первый раз, я и отскочил вбок, и сам не знаю, как рукою махнул… Смотрю, ножичек весь в крови… Он, должно быть, наскочил очень близко… И как нарочно, жилу большую! — зарыдал он. — Господи! Что мне теперь будет, несчастному!
— Прогоните его вон, Ильич! Он только мешать будет. Ещё надзиратель какой-нибудь на его вой приплетётся, — сердито говорил Бардин, стаскивая вместе с Яруновым окровавленную куртку со Второва.
Весь рукав рубашки был густо пропитан тёмною, быстро запекавшеюся кровью, неудержимо сочившейся из-под двух носовых платков, которыми была наскоро стянута рана.
— Пошлите, Гордеевна, скорее сторожа за Иваном Николаевичем! А то без него мы ничего тут не сотворим! — беспокойно сказал Ильич. — Может быть, артерию сшивать придётся.
Он нашёл, наконец, корпию и бинты и в ожидании перевязки стал поливать завязанную платками рану холодной водой.
— Ледку бы! — прошептал Второв. — Хорошо, когда холодно. А то как в печи горишь. На дворе много крови вышло. Должно быть, следы видны по снегу. Забросать бы надо.
— И то правда! — поддержал Ярунов. — Сейчас учителя станут собираться, как раз кто-нибудь увидит. Беги скорее, Мурзакевич, скажи Белокопытову и Саквину, чтобы сейчас же снегом засыпали след. И сам им помоги. Чтобы от самых дров заровняли.
— А после можно прийти, можно? — умоляющим голосом спросил Мурзакевич. — Ведь перевяжут, должно быть, всё пройдёт, ведь не может он умереть от этого?
— Ну ступай, ступай скорее! Будешь расчёсываться, пока инспектор узнает! — крикнул на него Ярунов.