– Правда? Он до сих пор проходил мимо, не заходя сюда? – спросил он как-то многозначительно. – Но поверьте, что я от всего сердца желаю, чтобы он поскорее заглянул к вам.
При этих словах он заглянул в самое лицо девушки.
Магдалина порывисто вскочила с подоконника, причем одна из ее длинных кос запуталась за оконный переплет.
– Будьте осторожны! – сказал Вернер, освобождая запутанные волосы.
Яркая краска залила лицо Магдалины, она бросила гневный взгляд на молодого человека и стремительно скрылась за дверью.
– Ради Бога не обижайтесь, господин Вернер, на Линочку, – заговорила «Стрекоза». – Она не любит никаких намеков насчет своих волос или вообще относительно своей наружности. Она знает, что с детства была некрасивым цыганенком и прекрасно сознает, что ворона не может превратиться в белую голубку. Соседи не могут забыть золотистые кудри ее матери и часто упрекают Линочку, что она совсем другой породы; вот она и не выносит своих черных как смоль волос. Она, верно, испугалась своей косы, неожиданно упавшей ей на плечи. Ведь она никогда не смотрится в зеркало; да, правда, у нас и нет его во всем доме. И на что оно нам? Если, идя в церковь, я криво насажу свой чепец, то Линочка поправит мне его!
Вернер засмеялся и, взяв из рук старушки ключ, направился к выходу. «Стрекоза» проводила его до самой лестницы, все приседая, пока он окончательно не скрылся во мраке темного хода.
Как только он исчез, Магдалина вернулась в комнату. Ее лицо пылало, а глаза гневно блестели. «Стрекоза» боязливо, украдкой поглядывала на нее. Девушка села за оставленную работу, но ее руки, обыкновенно ловкие, теперь не повиновались: наперсток, ножницы, иголка – все падало из рук, пока, наконец, и вся работа не слетела со стола.
– Оставь пока работу, все равно теперь она у тебя не пойдет на лад, – сказала тетка. – Какая ты вспыльчивая, Лина!… Отчего ты так рассердилась? Ведь он ничего дурного тебе не сделал?
– Он издевался надо мною, – сказала девушка, не сдерживая больше своего гнева, причем на ее глазах сверкнули слезы обиды. – Да, он издевался надо мною. О, эти бессердечные богачи! Они, стоя на мешках с золотом, с презрением смотрят с высоты своего величия на остальных, жалких смертных, которые, по их мнению, не достойны их внимания. Но разве оттого, что я трудом своих рук зарабатываю пропитание себе, я хуже того, который родился в золотой колыбели и который с недоумением поглядывает на свои холеные руки, думая, что они созданы только для того, чтобы дополнять и украшать его благородное тело? Разве угасающий взгляд умирающего богача смотрит в иное небо, чем умирающего нищего? Я могу преклоняться пред величием духа, могу почитать добродетель, могу благоговеть перед талантом, но никогда не буду поклоняться золотому тельцу, который грубо попирает ногой все, что – не золото, и безжалостно касается самых больных струн сердца бедняка. О, я буду всю жизнь всеми силами защищаться от такого насилия; я покажу им, что они не имеют права издеваться надо мною.