– И в сенях запахло фиалками, как в моем шкафу с бельем, – сухо вставила Грибель. – Когда же мой гусенок заглянул ей в лицо, она отвернулась и поспешно вышла из сеней… Ужасно, что кичливость не проходит даже тогда, когда в желудке нет ни крошки хлеба! Подумать только, судья закричал ей в окно: „Агнесса, ты идешь в лес?… Надела ли ты перчатки?“ Что вы на это скажете, господин Маркус?
Он засмеялся.
– Почему же барышне не беречь своих прекрасных рук? Теперь две служанки будут работать на нее.
– Две?! – переспросила Грибель. – Вовсе нет! Старый судья прогнал ту служанку!
– Откуда вам это известно?
– Я спросила у новой служанки, где та, прежняя? А она вытаращила на меня глаза и говорит, что не видела никакой другой. Барышня Франц показала ей все, а старый барин ворчливо и строго командовал, больше она никого не видела…
Молодой помещик с волнением слушал рассказ г-жи Грибель, которая продолжала невозмутимо:
– Я на этом не успокоилась и пошла в комнату старой больной дамы, но когда я спросила, куда девалась та девушка, которую я часто видела за полевыми работами на мызе, я испугалась! Старушка побледнела и отвернулась к стене, а судья побагровел и посмотрел на меня так, словно хотел съесть меня. Заикаясь на каждом слове, он сказал: „Та ушла, совсем ушла, разумеется. Не думаете ли вы, моя милая, что я буду кормить двух воровок теперь, когда мое хозяйство остановилось?…“ Ясно, господин Маркус, что они не без причины отказали служанке, и я ручаюсь головой, что здесь замешан дукат.
Едва дождавшись конца болтовни Грибель, Маркус поспешил на мызу. Дорогой он внимательно оглядывался, не покажется ли где на лугу белый головной платок, но нигде не видно было ни души.
Темные облака уже надвинулись ближе, и молодой помещик быстро направился через малиновые кусты во двор.