Вскорѣ послѣ своего объясненія съ Брукомъ, Флора сообщила президентшѣ о разрывѣ съ женихомъ, умалчивая, конечно, о побудительныхъ причинахъ; но разстроенная старушка ни мало не интересовалась узнать ихъ; ея дряхлое тѣло вздрогнуло, глаза заблестѣли лихорадочнымъ огнемъ и вопросительно взглянули на внучку, но она ничего не сказала, а только пожала плечами. И это очень натурально; для нея переворотъ въ судьбѣ внучки былъ слишкомъ ничтоженъ въ сравненіи съ нищетой, угрожавшей избалованной барынѣ, привыкшей къ княжеской роскоши.
Поговоривъ съ бабушкой, Флора удалилась въ свою комнату, гдѣ безвыходно просидѣла цѣлый день, извиняясь нездоровьемъ каждый разъ, какъ ее приходили звать въ гостинную для пріема сосѣдей и гостей, являвшихся съ изъявленіемъ своего сочувствія. Красавица не теряла времени и усердно занималась разборкою и запаковкою своихъ вещей.
Между тѣмъ въ нижнемъ этажѣ и кухнѣ господствовала ужасная сумятица; горничныя и лакеи, понявъ, что въ домѣ происходитъ „что-то неладное“, шумно собирали свои пожитки, бѣгали по корридорамъ и обширнымъ кладовымъ, гдѣ безъ всякой церемоніи уничтожали сладкіе торты и пуншевыя чаши, разставленные на длинныхъ столахъ и приготовленные для празднованія дѣвичника. Каждый изъ нихъ ожидалъ прибытія судебной комиссіи и потому старался попользоваться, кто чѣмъ могъ.
Теперь и президентша Урахъ начинала понимать, что ея царствованіе въ виллѣ окончилось; еще нѣсколько дней тому назадъ, прислуга являлась при первомъ ея звонкѣ, а теперь ей приходилось самой звать кого нужно, такъ какъ электрическіе звонки потеряли свое дѣйствіе. Не разъ тоже приходилось ей слышать, какъ ея дорогая болонка жалобно визжала отъ полученныхъ побоевъ, тогда какъ прежде никто изъ лакеевъ не смѣлъ дотронуться до нея пальцемъ.
Всѣ эти перемѣны не касались однако обитателей бель-этажа. Генріэтта всегда была добра и деликатна, прислуга любила ее и теперь старалась, по возможности, окружать заботливостью несчастную, больную барышню, положеніе которой, по словамъ доктора, было очень опасно.
Она неподвижно лежала въ своей спальнѣ, смертельная блѣдность покрывала ея исхудалое лицо, и только чудесные голубые глаза свидѣтельствовали о присутствіи жизни. Страдалица видимо сознавала, что скоро должна умереть и молча покорилась своей неизбѣжной участи. По крайней мѣрѣ, исполнилось то, чего она такъ страстно желала: докторъ Брукъ не отходилъ отъ ея постели и оберегалъ ее до послѣдней минуты; онъ далъ ей слово, что не уѣдетъ изъ виллы до тѣхъ поръ, пока ей не будетъ „лучше“, и это обѣщаніе дѣлало больную безконечно счастливою. Богъ услышалъ ея молитвы и облегчилъ послѣднія минуты тяжкихъ страданій присутствіемъ двухъ людей, дорогихъ для ея сердца: – Брукъ и Кети неотступно за ней ухаживали.
Кети скоро поправилась и встала подъ вечеръ втораго дня. Румянецъ снова разлился по ея пушистымъ щечкамъ, и только узкая повязка вокругъ головы и спущенныя косы напоминали о ея минувшей болѣзни. Энергія и твердая сила снова виднѣлись въ ея осанкѣ, а по наружности она казалась спокойною и хладнокровною къ случившемуся несчастію, не смотря на то, что тревожныя и безпокойныя чувства сильно терзали ея измученную душу.
Не легко было ей смотрѣть на умирающую сестру, которую она такъ горячо любила, а кромѣ этой скорби ее мучала еще увѣренность, что опекунъ былъ самъ виновенъ въ случившейся катастрофѣ.
Молодая дѣвушка рѣшилась поговорить объ этомъ съ Брукомъ, но онъ былъ скрытенъ и молчаливъ, какъ всегда.
Подъ вечерь, на второй день взрыва, тетушка Діаконусъ о чемъ то тихо бесѣдовала съ докторомъ, уединившись съ нимъ въ кабинетъ Генріэтты. Черезъ полчаса она вышла оттуда заплаканная, но въ радостномъ волненіи; а нѣсколько минутъ спустя добрая старушка простилась, велѣвъ перевести свою постель и остальную мебель въ городскую квартиру доктора, куда она намѣревалась переселиться со своею подругою и дожидаться тамъ, пока ея маленькій домикъ снова не будетъ готовъ принять ее въ свои уютныя комнатки.