По выраженію лица старушки, нельзя было узнать, что происходило въ ея душѣ, но изрѣдка возвращаясь въ виллу, чтобы навѣстить больную Генріэтту, она каждый разъ старательно избѣгала встрѣчи съ Флорою.
Прекрасная невѣста всего одинъ разъ удостоила больную сестру своимъ визитомъ и пришла въ ту минуту, когда знала, что доктора не было въ виллѣ. Проходя черезъ кабинетъ Генріэтты, гдѣ лежала Кети, гордая Флора не сочла нужнымъ повернуть своей головы, точно тамъ ничего не было, кромѣ пустыхъ стѣнъ. Она даже не взглянула на младшую сестру, не нашла для нея ни одного слова состраданія и для того, чтобы избѣжать съ нею новой встрѣчи, возвратилась къ себѣ не черезъ кабинетъ Генріэтты, а приказала горничной отворить дверь, выходившую изъ спальни прямо въ корридоръ.
Къ тому же словоохотливая Нанни съ двусмысленною улыбкою сообщила, что барышня уложила всѣ свои вещи и въ скоромъ времени собирается уѣхать изъ виллы.
Тяжело было на сердцѣ у бѣдной Кети: ей казалось, будто въ каждомъ углу комнаты кроется какая нибудь тайна, будто вмѣсто потолка надъ ея головою виситъ грозная, громовая туча, которая должна разразиться и раздавить ее своею тяжестью.
Случалось тоже, что въ бель-этажъ показывалась президентша, молчаливая и унылая, въ креповомъ чепцѣ и простомъ черномъ платьѣ; по ея разстроенному виду можно было видѣть, что она безвозвратно потеряла холодное спокойствіе и тактъ, который, по ея словамъ непремѣнно долженъ проявиться въ самыхъ критическихъ моментахъ жизни. А между тѣмъ теперь она поминутно утирала платкомъ обильныя слезы и глубоко вздыхала, не зная какъ помочь ужасному несчастію, однимь ударомъ поразившему всѣхъ обитателей виллы. Бѣдная страдалица Генріэтта каждый разъ вздыхала съ облегченіемъ, когда черный шлейфъ бабушкинаго платья исчезалъ за дверью ея спальни.
Рано утромъ, на третій день достопамятнаго событія, пожилая дама быстрымъ движеніемъ распахнула дверь рабочаго кабинета Флоры и вошла въ комнату съ газетнымъ листкомъ въ рукахъ. Флора въ это время усердно переписывала ярлыки на своихъ чемоданахъ и увидѣвъ бабушку, въ изнеможеніи опустившуюся на ближайшее кресло, быстро встала и подошла къ ней.
– Мои четыре тысячи талеровъ! – простонала президентша.
– Подумай, дитя мое; меня самымъ нечестнымъ образомъ обманули и лишили послѣднихъ грошей, оставленныхъ мнѣ твоимъ дѣдомъ. Мои четыре тысячи, которыя я берегла пуще своего глаза!
– Нѣтъ, бабушка, будь справедлива и скажи: твои четыре тысячи, которыя ты совсѣмъ не берегла, а легкомысленно пустила въ спекуляціи, – сказала Флора безжалостнымъ тономъ. – Помнишь, какъ я отговаривала тебя, но надо мной смѣялись, меня порицали за то, что я не пускала въ обороты свои вѣрныя государственныя облигаціи. Вѣрно, частный банкъ, куда ты отдала свои деньги, обанкрутился?
– Да, самымъ низкимъ, безсовѣстнымъ образомъ! Вотъ, читай! Мнѣ не придется получить даже пятидесяти талеровъ! – вскричала президентша, заливаясь слезами. – Замѣть только, что газета указываетъ на предыдущія сообщенія; слѣдовательно, это событіе совершилось уже нѣсколько дней тому назадъ, а Морицъ ничего не говорилъ мнѣ объ этомъ; – это непонятно.