Нѣсколько минутъ Флора стояла неподвижно, какъ будто услыхала свой смертный приговоръ, потомъ подняла руки и воскликнула:
– Слава Богу, что я успѣла устранить послѣднюю преграду. Изъ меня сдѣлали бы рабыню, ничтожную женщину, изъ души которой вырвали-бы послѣднюю искру поэзіи, что-бъ растопить ею плиту.
Восклицаніе ея было слишкомъ громко. Больная проснулась и испуганными глазами озиралась вокругъ себя. Докторъ тотчасъ поспѣшилъ къ ней, далъ ей успокоительныхъ капель и ласково положилъ руки на ея лобъ; это прикосновеніе успокоило бѣдную страдалицу, ни чуть не подозрѣвавшую какую бурю она вызвала противъ своего любимца.
– Серьезно прошу тебя не безпокоить больную, – сказалъ докторъ, обращаясь къ Флорѣ.
– Мнѣ нечего говорить больше, – возразила она насмѣшливо, вынимая изъ кармана перчатки. – Я сказала все, что хотѣла и между нами все кончено – я свободна…
– Потому что я отрицаю въ тебѣ талантъ, которымъ ты гордишься? – спросилъ онъ подавленнымъ голосомъ. Теперь негодованіе закипѣло въ его груди, все нѣжное и мягкое въ выраженіи его лица моментально исчезло – онъ стоялъ передъ нею грозный и строгій, какъ неумолимый судья.
– Скажи мнѣ, за кого я сватался: за писательницу, или за Флору Монгольдъ? Когда ты отдала мнѣ свою руку, то хорошо знала, что я принадлежу къ числу тѣхъ людей, которые желаютъ имѣть жену для себя и для тихаго семейнаго счастія, а не для того, что-бъ она, забывъ свои обязанности, восхищала свѣтъ своимъ талантомъ и дарованіемъ. Поэтому ты тогда старалась дѣлать все, что мнѣ пріятно, ты снизошла даже до того, что ходила въ кухню собственно-ручно ворочать горшки, чего я, конечно, не потребовалъ-бы отъ моей жены, составляющей всю мою гордость и все мое счастіе!
Сказавъ это, онъ тяжело перевелъ духъ, но не переставалъ упорно смотрѣть на красавицу, напрасно старавшуюся принять смѣлую, гордую осанку.
– Я зорко слѣдилъ за всѣми измѣненіями въ тебѣ, начиная со дня нашей помолвки, до только что послѣдовавшей сцены, – началъ онъ опять. – Ты слишкомъ снисходительна къ своимъ слабостямъ, а между тѣмъ непремѣнно хочешь стоять выше всѣхъ мелочей, хочешь имѣть первый голосъ въ дѣлахъ женской эманципаціи и безразсудно защищаешь женскую свободу, требуя для нихъ права мужчинъ. А между тѣмъ тебѣ ни разу не пришло въ голову подумать, какъ я смотрю на твои поступки, счастливъ-ли я или несчастливъ? Мы обручились съ тобою на всю жизнь, и отношенія наши не измѣнятся. Мнѣ часто говорили, что ты любишь играть съ мужскими сердцами и потомъ публично насмѣхалась надъ ними, но меня ты не проведешь, въ этомъ будь совершенно увѣрена. Я не возвращу тебѣ свободы, и не хочу измѣнить своему слову.
– Тебѣ-же стыдно, – воскликнула она съ жаромъ. – Неужели-же ты потащишь меня къ алтарю, когда я прямо въ глаза говорю тебѣ, что давно перестала любить тебя? Я даже съ трудомъ подавляю ненависть, которую питаю къ тебѣ въ эту минуту.