— Слышишь, — говорит, — слышите оба, что пан говорят?
Дошло до того, что попросили они меня, чтоб пойти с ними к нотариусу. Пошел! С писарями даже не разговариваю, прохожу прямо к нотариусу, в его комнату. Хоть меня и останавливали, но я на это не смотрел, — знаю, что клеймо с меня снято, выставить меня — не выставишь!
Снова заработал я крону — за то, что был свидетелем; снова — могарыч. А шинкарка меня уж узнает, толкует старику.
— Берите вино! Я-то знаю, что этот пан любит!
А когда уходил, сует она мне конфеты.
— Это, — говорит, — для ваших деточек, на здоровье! Только, будьте добреньки, не обходите мой погребок.
Догадалась, что мне не в последний раз по таким интересам ходить. Да и я вижу, что нашел себе в городе место, будто тут и родился. Но в то же время думаю и о том, как бы свою старуху дома ублажить. Для детей есть конфеты, — погоди, для их мамы куплю шаль! Выбрал, сторговался, доложил еще к своему заработку (а что ж, за то, чтоб тихо и мирно было, стоит заплатить). Несу домой.
Как только я дома скинул сардак, жена начинает пилить:
— Бес лукавый! Так ты принес обратно эти тряпки? Чтоб ссориться да грызться?
— Я тебе, злодейка, другую ссору принес, — говорю, — и ткнул ей под нос шаль.