— Вечерком пойдём чай пить к одному моему партизанскому знакомцу. Увидишь — мужик интересный…
Но интересного, на поверхностный взгляд Сергея, было у этого мужика не очень много. Разве что партизанские воспоминания, которым и Трухин и хозяин вначале предавались. Мужика звали Ильёй Максимовичем Деревцовым. Он был рыж, огромен и как-то по-особому насмешлив. Если бы Сергей внимательно прислушивался к тому, что Деревцов рассказывал, он бы узнал много поучительного. Но он смотрел вначале на Деревцова и Трухина как на встретившихся друзей — и больше ничего. А это были, креме того, бойцы. После того как положенная дань партизанским воспоминаниям была отдана, Трухин спросил Деревцова, что слышно нового.
— Покуда, паря, ничего не слышно, — ответил Илья Максимович. Среди уссурийцев много выходцев из Забайкалья, и потому в устах Деревцова обращение «паря» было также обычным. — С весны-то наши беляки тут подняли будто голову, из-за границы гостей ждали, а теперь спять поутихли. Ихняя не берёт! Ты, поди, слыхал, как мы тут Шитова имали? Пришёл, бандит, из-за Уссури как домой. Вот ведь до чего обнаглели беляки! — Деревцов жестоко усмехнулся. — Расположился он у Силантия Димова. Помнишь Силку? — Трухин кивнул.. — Это здесь воротила старый, — продолжал Деревцов. — До революции на него корейцы не выходя работали. Мы держали Силку ка подозрений, а доказательств не было. Слышим, Шитов заявился. Прибежал ночью ко мне Дениска Толстоногов, говорит: «Пошли!» Ну, пошли. Прихватили ещё человека четыре. Окружили Димова дом, постучали, зашли. Все спят. Всё обыскали — нигде ничего нету. А он, понимаешь ты, как услыхал, что мы идём, из дому вон, на чердак да на крышу! Растянулся там и притаился за трубой. Ладно ночь месячная была, я его углядел. А то бы он нас с крыши-то, когда домой мы повернулись, как галок перестрелял! Живым манером я двоих на чердак, чтобы назад не убежал, а сам кричу: «Эй, ваше благородие, слезайте! Неудобно всё ж таки вам по крыше на брюхе ползать. Как бы бывший поручик и я у вас в германскую войну служил. Мне, говорю, смотреть на это муторно». Слез он. Подошёл я к нему, спрашиваю: «Как, говорю, на той стороне господин сотник Мякишев поживает?» Молчит, только глазами сверкает, как волк… Не сам по себе пришёл — кулаки его поманили…
Илья Максимович остановился, заметив, что Сергей вытащил свой блокнот и карандаш.
— Эй, парень, — сказал он, — про это писать нельзя. Секрет, — строго добавил он.
Сергей смутился, а Степан Игнатьевич посмотрел на него сочувственно. Ему-то все такие истории давно известны! Налёты банд, поимки перебежчиков из-за границы — кого этим здесь удивишь? «Я прямо кожей чувствую, как беляки в Харбине шевелятся», — сказал как-то Широкову Трухин. Сергей думал: где-нибудь в центре страны люди и понятия не имеют о том, что это такое — жить с постоянным ощущением, что ты на краю своей земли. А здесь это воспринимается непосредственно. Он поспешно спрятал блокнот и продолжал слушать более внимательно.
— Мы потом Силку-то изловили тоже, — говорил Деревцов. — Спрашиваем его: «Чего к тебе Шитов припёр?» — «Осенью, говорит, сулился и Мякишев прийти. „Вы, — говорит он нашим кулакам, — тут подымайтесь, а мы вам оттуда поможем“. Видал? — повернулся Деревцов к Трухину. — Они, видишь, думают, что мужики обозлятся на советскую власть из-за хлебозаготовок и тогда они на этом деле ручки погреют…
— А обозлятся мужики? — прищурившись, спросил Трухин.
— Э, паря, ты чего меня пытаешь! — засмеялся Деревцов. — А ведь и верно, могут обозлиться, — продолжал он серьёзно, — если от вас будут ездить такие хлюсты, как этот Стукалов.
— А что такое? — спросил Трухин, хотя и знал, какой будет ответ.