— Народ, — раздумчиво проговорил уссуриец. — От народа, видно, и правда нигде не скроешься…
Назавтра Трухин уехал из Кедровки по другим деревням. Сергей остался в селе — писать корреспонденцию в газету. Ему хотелось рассказать ярко и красочно о том, чему он сам был свидетелем. Широков по-юношески был очарован Трухиным — его спокойствием, манерой говорить, даже его не бросающейся в глаза внешностью. Он дошёл до того, что стал кое в чём подражать Трухину. Но какое же сильное разочарование его постигло, когда Трухина срочно вызвали в райком и Широков приехал с ним в Иман…
XXIX
Секретаря Иманского райкома партии Марченко нельзя было узнать. Во всяком случае это был совсем другой человек — не тот, которого Сергей Широков видел в день своего приезда в Иман из Хабаровска на квартире у Трухина. Тогда перед Широковым явился усталый, полубольной человек. Сергею запомнилось его лицо — выразительное, крупное, чистое, даже холёное, но очень бледное, с синими тенями у глаз. И сам Марченко в тот вечер был добрый, благожелательный. А сейчас заседание райкома партии вёл человек властный, умеющий задать обсуждению вопросов нужный тон, продиктовать необходимое решение, умеющий всего одной репликой или ободрить человека, или сразить его наповал.
Таким представлялся сейчас Широкову Марченко. Да и самая обстановка заседания казалась ему необыкновенной. Прежде всего, на дворе была уже глубокая ночь. В сон погружены и весь городок, и села вокруг него, и осенние поля. А здесь люди бодрствуют, не спят. Может быть, вот сейчас, в эту минуту, они решают самое важное для жизни и этого городка, и всего района, и сотен живущих в нём людей. „Как в штабе“, — думал Сергей.
Он гордился, что его, комсомольца, пустили сюда, на закрытое заседание партийного комитета. Да ведь он был вместе с Трухиным, а кроме того, он — корреспондент.
Сергей вглядывался в лица сидящих на заседании людей. Все ставни снаружи были закрыты. Ярко горело электричество. Вдоль стен на стульях сидели члены райкома и уполномоченные по хлебозаготовкам. Некоторых из них Сергей уже знал, других узнавал сейчас.
Неподалёку от Марченко сидел Стукалов. А рядом с ним — пожилая женщина в чёрном платье, с седыми волосами и строгим лицом — Варвара Николаевна Клюшникова. В гражданскую войну она была комиссаром в отряде известного в здешних местах партизана Баграя. Сергей слыхал, как вчера, остановив Стукалова в коридоре райкома, она говорила ему: „Мирон, ты бы хоть в баню сходил, привёл себя в порядок. Да и косоворотку надо сменить, она уже скоро истлеет на тебе“. — „Это несущественно, — отвечал Стукалов. — Одежда — вопрос непринципиальный“. Он взъерошил пятернёй жёсткие волосы на своей большой голове и с самым независимым видом отошёл от Клюшниковой.
Редактор районной газеты Кушнарёв — моложавый мужчина в пиджаке с выпущенным поверх воротником белой сорочки — пригласил Сергея в свою редакцию, расспрашивал о Кедровке. Сергей рассказывал, восторженно выделяя дела Трухина. И согласился написать очерк и для районной прессы.
Сейчас Кушнарёв сидел у самого стола секретаря райкома и что-то записывал. Сергей увидел Нину Пак — молодую кореянку с миловидным лицом и большими карими глазами. Она наклонилась и что-то сказала сидевшему с ней рядом русоволосому парню в кожанке — секретарю райкома комсомола Семёну Тишкову. Семён радостно заулыбался.