— Ты не забудь, что я тебе сказывал насчёт пашни-то, — в свою очередь говорил Веретенников жене. — На ближней-то полоске, у Долгого оврага, пшеницу посеешь. Там полторы десятинки, хватит… А рядом клинышек небольшой под пар пусти… Холзаного в крайнем случае продай, он уже старый. А Чалую не продавай, она кобыла добрая…
— Ладно, — шевелила одними губами Аннушка.
Прощаясь, она не знала, надолго ли уходит Егор и где он будет. И что будет с ними, с хозяйством?
Из своей избы вышел с котомкой Тереха, потом и Никита явился. Егор влез в телегу, Мишка, усевшись на передок, дёрнул вожжами. Подвода затарахтела по дороге.
Мужики уехали.
Аннушка минут пять постояла на дороге одна. "Господи, как на войну проводила", — подумала она. И впервые ей стало страшно.
ХХХVIII
Двадцатипятитысячник Гаранин, приехав в Крутиху, быстро знакомился с людьми. В деревне его тоже скоро все узнали.
— Вон рабочий идёт! — говорили крутихинцы, завидев на улице крепкую, ладную фигуру Гаранина в городском зимнем пальто и барашковой шапке. "Рабочий" — это стало как бы его прозвищем. В повадках Гаранина, в его аккуратности, точности и строгой любви к порядку угадывался человек дисциплинированный и знающий себе цену. Но было в нём и что-то очень простое, доступное и близкое деревенским людям.
— Порядочек, — говорил Гаранин, наклоняя голову чуть вбок и ребром ладони как бы что-то отделяя. "Порядочек" — это было его любимым словечком.