— Тебя где это попортило? — дружелюбно спрашивал Гаранина Григорий. — Лицо-то?
— А это я стрелять учился, — скупо смеялся Гаранин. — Пошёл с товарищем на охоту, ну и пальнул неудачно. Чуть глаза порохом не выжег.
— Значит, это у тебя пороховинки, а я думал сперва-то, что угольная пыль. У нас вот, когда я на гражданской войне был, один человек в отряде воевал, из шахтёров. У него эта пыль прямо в кожу въелась.
— Бывает. Металлическая пыль тоже въедается. Вот гляди, — Гаранин вытягивал правую руку. — Это я лет пятнадцать на механическом заводе работал. Оборудование мы для промыслов ремонтировали и новое тоже делали. Порядочек! Точить много приходилось, пришабривать. Словом, всяко бывало, — прервал себя Гаранин и взглянул на Григория. Они сидели в избе у Сапожковых и потихоньку разговаривали. — Ты чего это меня выпытываешь? — спросил Гаранин.
— Ну вот, выпытываю! — запротестовал Григорий. — Ты, может, помнишь, я тебе говорил, что у нас тут до германской войны один слесарь жил?
— Помню, говорил, — сказал Гаранин.
— Откуда этот слесарь пришёл, я уж не знаю, — рассказывал Григорий. — После-то говорили, что он путиловский, с Путиловского, значит, завода. Я его хорошо помню. Такой старичишка немудрящий с виду — сухонький, маленький, бородка клинышком. Кепка, помню, у него была всегда на голове — кожаная с пуговкой. Он тут у нас по деревням ходил. Сперва-то будто в Кочкине жил, а после в нашу Крутиху перебрался. Лудил, паял разную посуду бабам. Вёдра делал. А то ещё в германскую войну откуда-то гильзы от снарядов появились. Он из них аккуратные такие стаканы вырабатывал. Бывало я — пареньком, подростком — сижу, смотрю, как он на ручном станочке гильзу обделывает…
Григорий сидел, наклонившись над столом и положив на край стола большие, узловатые руки. Суровое лицо его смягчилось, от глаз пошли добрые морщинки. Гаранин слушал Григория с серьёзным видом, свет от лампы падал на его широкий лоб, крупный нос и твёрдый подбородок.
— Этот слесарь вострый был мужик, — продолжал Григорий. — У него, помню, всё шуточки да прибауточки, но уж такие, что думать заставляют! Один раз пришёл он к Платону Волкову — тот тогда старостой был, — поздоровался, а кепку свою не снял и не помолился.
"Ты чего это лоб-то не крестишь?" — Платон ему. А он: "Разве, говорит, лба прибавится?" — "Да и картуз сымай, тут царь на портрете с царицей". Это всё Платон. А слесарь ему: "Неужель царь-то наш уж и верно такой дурак, что только и делов ему смотреть, снял я шапку или нет?" Вот и возьми его! — усмехнулся Григорий. — Но что слесарь с кочкинским попом сотворил — про то старики до сей поры поминают. Был в Кочкине поп, Гулеван, пьяница. Барышник, сукин сын. Словом, сибирский поп. У нас ведь тут, — отвлёкся в сторону Григорий, — попы-то, поди, другие, чем были в Расее. Там попик яички брал — и всего делов. "Все люди братья, люблю с них брать я". А у нас уж попы так попы были! Он и приторгует, и на охоту за зверем пойдёт, и по сено сам съездит. Водку дует почём зря, а обробеешь — кулаком тебе по шее заедет. Можно сказать, никакого смирения… Вот такой поп и был в Кочкине. Форменный архаровец. Напился он однова на крестинах или на свадьбе, чего-то разбушевался, снял с себя крест и давай им драться. Распятье на кресте было накладное — отломилось! Испугался поп, беда!