— Эх, брат ты мой, ягодка-малинка! — воскликнул Никита. — Чего не посмотреть, какие здесь собрания? Айда!

— А я, паря, никогда от компании не отставал, — сказал Демьян.

Тереха укладывался на широком кане[1], где уже мирно расположился Влас.

Корейцы и русские сидели вперемежку на скамьях и вдоль стен. На столе горела десятилинейная яркая лампа. За столом было трое: Илья Максимович Деревцов, рыжеволосый, с крупным бритым лицом, — он председательствовал; рядом с ним сидел усатый, сухощавый Денис Толстоногое; по другую сторону от Деревцова был молодой кореец. Чуть поодаль от стола смотрел на собравшихся и чему-то иногда улыбался Семён Тишков — кудлатый парень в короткой кожаной куртке. В ту минуту, когда Егор, Никита, Клим и Лопатин с хозяином корейцем пришли на собрание и, стараясь не шуметь, кое-как расселись по углам, все, кто здесь был, слушали Нину Пак. Она очень горячо говорила, почти не делая пауз, на своём языке. Иногда среди потока гортанных слов она произносила отдельно две-три фразы звонко, резко, и это выдавало страстную напряжённость её речи. Невысокая тонкая фигурка, маленькие руки, делающие скупой жест, красивая голова с гладко причёсанными чёрными, как смоль, волосами и лицо — удлинённое, нежное, матовобледное, с мягкими линиями подбородка и шеи… "Культурная, наверно учительница", — думал Егор, слушая женщину.

Нина Пак с радостью взялась выполнить поручение Клюшниковой — провести это собрание в Кедровке. С самого начала, когда возникла нелепая, на её взгляд, затея организации здесь колхоза-гиганта, она не могла равнодушно думать о том, как это можно соединить несоединимое. Уж она-то хорошо знала особенности корейского земледелия. Её брат всю жизнь крестьянствовал — и у себя на родине, и здесь, на русском Дальнем Востоке. Они были детьми крестьянина. Нина жестоко раскаивалась, что она поддалась нажиму Марченко и, вопреки убеждению, проголосовала за неправильное решение. Клюшникова мудро поступила, отправив Нину Пак в Кедровку. "Именно я должна здесь быть, чтобы сказать о своей ошибке и исправить её". И она сказала сейчас своим соотечественникам также и о себе. Сказала, что, как член райкома, она отвечает и за гигант и за нелепую идею объединения русских и корейских колхозов… Надо укреплять русский и корейский колхозы в Кедровке, но пусть они работают отдельно. Надо вовлечь в колхоз всю корейскую бедноту и середняков.

Нина Пак кончила говорить. Голос её умолк, словно сорвался. Люди на полу и на скамьях задвигались, закашляли. Поднялся молодой кореец и кратко перевёл её речь.

"Ишь-ты, — подумал с какой-то теплотой Егор Веретенников, — ошибалась, значит, а теперь у народа прощения просит! Обычай, что ли, у них такой? Вот бы послушал наш Гришка! Глядишь, помягчел бы Сапожков…"

— Дозвольте! — крикнул от порога плешивый крестьянин в дублёном полушубке, когда переводчик сел. Это был Иван Спиридонович — кедровский бедняк и красный партизан.

— А-а, это ты! — сказал ведущий собрание Тишков. — Ну, давай.

— Не признал? — усмехнулся Иван Спиридонович. — А я хочу правду сказать, может она тебе и не поглянется. Ты в райкоме сидел, товарищ Тишков, и вон она тоже сидела, товарищ Пак. Я ведь вас обоих давно знаю. Её-то помню совсем молоденькой девчонкой. Ты уж меня извиняй, товарищ Пак…