Эти слова и то, как они были сказаны, — всё потрясло Полозкова.

Он заглянул под надвинутый на брови платок когда-то так любимой им женщины, и жалость охватила горячей волной его сердце…

— Что ж, — сказал он, — может, я помогу? Только бы муж не обиделся… — Нехорошо это считалось, когда чужой мужик, не из родни, засевал бабе поле, когда её мужа дома нет…

Сказал и почувствовал, как загорелись его щёки от стыда.

Она вспыхнула, всё поняв. И, помолчав, сказала:

— Засевай! Что ж делать-то? Глядишь, не обидится… Примета-то старая, а теперь всё по-новому!

И, принуждённо засмеявшись, пошла развязывать мешки с семенами.

Вернувшись с поля и прибежав к Агафье за дочкой, Аннушка услыхала новость: Никулу арестовали…

— Какого Никулу? — спросила она, целуя Зойку.

— Да какого? — продолжала Агафья. — Один у нас Никула Третьяков.