— Небось вывернут, — говорил Егор.
В бараке, где они жили, Епифан Дрёма часть помещения отделил перегородкой, за нею поселились Вера и Палага. Сюда стал приходить Демьян Лопатин. Забайкальца часто видели теперь с Палагой.
За кустами среди поваленных деревьев и пней поднимались уже четыре барака, в отдалении чернел сарай Авдея Пахомовича. Сибиряки жгли костёр; рыжее пламя никло в пряном, неподвижном воздухе. Во дворе у Епифана мычала корова, и ей вторило лесное эхо. Доносился бойкий говорок Оксаны. Плакал маленький. Потом всё утихомиривалось. Сгущались сумерки. Лес делался чёрным. Крупно и низко выступали звёзды. Наступала ночь…
За месяц сибиряки углубились в тайгу по просеке на добрых два километра. Навстречу им от Красного утёса шли другие рубщики. Как-то Егор приостановился.
— Послушай, — сказал он Терехе, — вроде бы где-то рубят.
— Рубят, — подтвердил и Тереха.
То глухо и далеко, то явственно и как будто совсем близко стучали топорами рубщики, среди которых был хорошо известный Терехе, а в особенности Егору Веретенникову, Генка Волков.
XVIII
Генку назначили старшим рабочим. На этом настояла Вера. В самом деле, надо же было кому-то отвечать за работу перед десятником. Вера научила Генку замерять "хлысты" — так зовут лесорубы поваленные деревья. Наука оказалась не такой уж сложной, Генка живо постиг её. Вера думала: "Как хорошо, что он такой понятливый!" Это ещё больше укрепило её в стремлении быть для него доброй наставницей.
А Генка всё принимал как должное.