— Вот мы и смеряем.
— Только это и знают: давай да давай, — ворчал Тереха, когда Егор с Верой скрылись в чаще, чтобы по старым затескам установить направление просеки дальше.
Мошкара тучей поднималась снизу, от травы, и клубящимися волнами била в лицо. Вера отмахивалась веткой. Лёгкая её фигурка мелькала среди высоких стволов. Егор делал топором на деревьях новые затёски. Наконец Вера остановилась, толкнула ногою коряжистый пень.
— Хватит вам на завтра, — сказала она и стороной стала пробираться на просеку. О том, что она завтра придёт сюда с Генкой, Вера ничего не сказала.
В бараке Егора ждало письмо от Аннушки.
Аннушка сообщала, что хлеб посеян там, где он ей наказывал. Она, конечно, ничего не писала о том, кто ей сеял, чтобы попусту не тревожить мужа. Зато много было написано о том, как открыли спрятанный Платоном Волковым в картофельной яме хлеб, об аресте Никулы Третьякова и Никодима Алексеева.
Егор разглядывал неровные строчки Аннушкиного письма, словно старался вычитать из него то, что за ними скрывалось. Он понял: Платон Волков всё же нашёл тогда, куда спрятать хлеб… Поделом и Никуле; Егор не любил и презирал этого скользкого человека. А Никодима Алексеева не мог представить иначе, как с кривой усмешкой. Все эти люди — и Платон, и Никула, и Никодим — были далеки от него…
В письме упоминался Генка Волков. Будто бы Никула Третьяков доказывал в милиции, что Генка невиновен. Егора это поразило. Значит, тут он, был прав! Но сильнее всех этих мыслей была в нём боль за оставленную семью и сожаление, что он сейчас не в Крутихе, а здесь, вдали от Аннушки и от своих детей.
— Что Анна-то пишет? — спросил его Тереха. Занятый своими мыслями, Егор не заметил, что Тереха давно поднялся на нарах и наблюдает за ним.
Егор кратко рассказал.