Кто-то отчаянно свистал.
— Тьфу ты, нечистая сила, — сказал Парфёнов. Но в барак не ушёл, а с интересом смотрел, как шумная ватага комсомольцев, прервав песню, взбежала на приборок и в мгновение ока рассыпалась перед бараками.
Подводы — три лошади, запряжённые в телеги, — остановились. Гармонист, придерживая коленом гармошку, подмигнул Терехе:
— Ещё сыграем!
Тереха подумал: "С гармошкой-то, всё равно как Мишка", — и усмехнулся своему воспоминанию. Не то чтобы появившийся перед ним комсомолец лицом или фигурой походил на Мишку — нет; он напомнил ему сына тем, что держал в руках гармошку. На музыкальные увлечения Мишки Тереха смотрел как на забаву. "Пускай потешится, покуда молодой. Женится, хозяйством займётся — тогда некогда будет…" Мишке Тереха предназначал ясную и, как он думал, наилучшую из возможных судьбу — взять замуж кочкинскую девку, стать зятем богатого мужика… Он, Тереха, достигнув в жизни некоторого достатка, желал, чтобы сын его шёл дальше по этой же дороге — к зажиточности, богатству. И жалел молодых ребят, не имеющих таких заботливых отцов. Тереха, усмехаясь, смотрел на комсомольцев. А гармонист вдруг покосился на бородатого мужика, застегнул ремень на обтёртой двухрядке, перекинул её за плечо и крикнул:
— Эй, дядя, давай спляшем!
— Куда ему — бороду отдавит!
И звонкий смех так и раскатился бубенчиками.
— Ах, язви те, — не очень обидчиво проворчал Тереха. "Молодо-зелено, чего с них возьмёшь!"
Отдельно от парней собирались в кучку комсомолки. Видно, что они были городские — стрижены или в кудельках, в туфлях, в жакетках, в косыночках.