Сибиряки валили на своей деляне лес. Тереха шёл впереди, показывал рукою, какую лесину надо пилить. Он был молчалив. Бывали дни теперь, когда Парфёнов не произносил и десяти слов. Он тоже, как и Егор, думал свою упорную думу. Тереха начинал убеждаться, что поступил до крайности легкомысленно, покинув Крутиху и дом. Главное, о чём он думал, это были слова сына, Мишки, переданные Анисимом Снизу; если-де батька скоро не приедет домой, уйду в колхоз.
"И уйдёт, — рассуждал Тереха сам с собою. — Ему что, не он наживал хозяйство. И эта хороша, — негодовал он на жену. — Нет, чтобы отговорить парня, она ещё, смотришь, поддакнет. Все они, бабы, такие". Терехе нестерпимо было думать о своевольстве сына.
Молчаливые, полные тревожных дум, пилили, валили дерево за деревом Парфёнов и Веретенников, работая двуручной пилой. Влас попрежнему обрубал сучья. Он стал как будто попроворнее. Былая сонливость словно слетела с него. И одежда на Власе сидела теперь вроде бы аккуратнее. Осенью он купил в лавке новую тёплую шапку, чем несказанно удивил Тереху и дал повод Никите Шестову для новых шуток над приятелем.
— Кум, — говорил Власу Никита, — уж не жениться ли ты задумал?
Но Милованов в ответ только улыбался.
Вечером, закончив работу, Веретенников поужинал и отправился в посёлок. По дороге его нагнал молодой мужик с русой бородкой, показавшийся Егору знакомым. Потом он сообразил, что мужик этот живёт с ним в одном бараке.
— На собрание? — спросил тот, поравнявшись с Егором.
Веретенников кивнул.
— Коммунист? — задал молодой мужик новый вопрос.
— Чего? — не понял Егор.