— Что от Егора слыхать? Когда домой? — спросил ещё Григорий.
Будь это раньше, Аннушка не ответила бы Сапожкову или сказала бы ему колкие слова, вроде тех, которые говорит мужу Елена. Какое дело Сапожкову до Веретенникова? Сам же Григорий приложил руку к тому, чтобы Егор ушёл из деревни, и теперь спрашивает! Но ничего этого Аннушка не сказала.
— Пока весь лес не вырубит, — отшутилась она.
— Слыхал, слыхал, по-ударному работает. В бригаде…
"И откуда он всё знает? — пугливо подумалось Аннушке. — Партейные — они всё про всех знают".
— В рабочий класс, что ли, перейти задумал? Вот чудно: в колхоз не захотел, а в рабочие потянулся! Мы бы его и здесь бригадиром сделали, — усмехнулся Григорий.
Аннушку бросило в жар, когда до неё дошёл смысл этих слов его. "Егор мой? Нет, нет, разве он там останется? Разве так поступит? Разве для того она ждёт и мучается?"
Охваченная смятением, Аннушка под каким-то предлогом попрощалась и бросилась домой. Обняв детей, она почему-то вначале наплакалась, а потом решила, что нужно написать поскорей Егору, что Григорий-де предлагает ему бригадиром быть и нечего ему в лесу прохлаждаться. Несмотря на свой испуг, она не забыла и этого смысла в словах Григория.
…В Крутиху приехало восемь семей переселенцев. Григорий, Ларион, вернувшийся из Каменска, куда он отвозил Гаранина, Тимофей Селезнёв, Ефим Полозков, Иннокентий Плужников и другие крутихинцы встречали новых жителей деревни. Переселенцы ехали на своих лошадях. Вели коров. Везли прессованное сено и овёс для прокорма скота и лошадей, выданные переселенческим управлением в Каменске. За санями, на которых был сложен разный домашний скарб, шли мужики, бабы, ребятишки. В крытом возке помещались самые маленькие путешественники и путешественницы. С ними были две женщины с повязками красного креста на рукавах.
Крутихинцы с интересом разглядывали приезжих. Парни высматривали девок, мужики обращали внимание на хозяйственные качества упряжи, скота, лошадей. Бабы судачили по-разному: