— Волковы… Медведевы… — живо подхватил Кузьма Пряхин. — Видно, этому дому уж судьба на хозяев с этакими-то фамилиями…
— С какими? — спросил Потап.
— Да со звериными, — простовато ответил Кузьма.
Лицо Потапа построжело. Григорий взглянул на Пряхина сердито.
— Волк — животная хитрая, жадная, — сказал он, и умная усмешка тронула углы его губ. — А медведь — зверь добрый. Вон в сказках-то говорится, что медведь раньше мужиком был. Пахарем. Трудового, значит, классу зверь.
Одобрительно переглянулись сыновья Потапа. "Отец-то у нас может поговорить!" — выражалось на их лицах.
— А что, Потап Семеныч, — вежливо спросил Пряхин, получив, что называется, "по носу", — небось неспособно было зимой-то переезжать?
— Оно, конечно, теплее бы летом, — ответил Потап. — Да я думаю, что мужику всё же способнее переезжать зимой, чтобы полевые работы не прозевать. Ехали по железной дороге, сыты, обуты, одеты. И приехали в тепло — не прежнее горе.
И снова Григорий со значением взглянул на Пряхина.
На столе горела уже лампа, был вечер, когда крутихинцы, попрощавшись с хозяевами, собрались уходить. Потап вышел их проводить. Григорий нарочно приотстал, чтобы переброситься иесколькими словами с хозяином.