— Трудно будет. Только твердо надо стоять и друг за друга держаться. Одолеть нас невозможно. Со спины ударили, из-за угла… Ничего, обернемся, Ваня. Правда-то наша…
Ваня смотрел вдоль улицы. Никто в этот час не оставался дома. Люди тянулись к военкомату, к Исполкому, к площади…
* * *
Война!
Где-то уже рвались бомбы и умирали люди. Уже полчища немцев двигались по нашей родной земле. Женщины ходили с красными, распухшими от слез глазами. Отправлялись эшелоны мобилизованных. Трудно было мальчику думать о мирных делах: о лимоне, который выбросил темнозеленые блестящие листочки и пошел в рост, о «новом сорте», о кружке юных мичуринцев.
Отец дома почти не бывал. За месяц, после начала войны, Ваня видел его всего два раза. Приходил он усталый и хмурый. Во второй приезд попросил, истопить баню и лег спать. Вечером, после бани, отошел и за чаем разговорился.
— Трудны наши дела, — горько сказал он.
— Это ничего, Степа. Француз тоже ходко наступал. В Москву пришли, а потом и костей не собрали, — утешал его дед.
— Не то время, отец. У немцев техники много.
— Ну, а нашу силу мы и сами не знаем. Русскую силу по-настоящему никто не испытывал. Соберется она в один кулак… Урал, да Сибирь, да Восток с Югом. Со всех концов соберутся, да снарядятся, неодолимая сила будет.