Несколько секунд она не могла встать. Потом приподнялась. В комнате царила мертвая тишина. Воспитанники дышали ровно, словно давно уже заснули. На один миг девушке показалось даже, что она ошиблась.
«Но табачный запах здесь еще сильнее, значит — ошибки нет. Как же поступить? Будить всех детей не хочется… А ушибленная голова так нестерпимо болит, и на ногу ступить невозможно!»
Надя обвела спальню глазами. Слабая лампочка над дверью едва-едва освещала комнату. В углу, где лежал Окунев, было особенно тихо. Казалось, обитатели этих коек спят давно и очень крепко.
Запахло паленым. Пристально вглядываясь, Надя заметила тоненькую струйку дыма, поднимавшуюся над изголовьем Окунева. Девушка подошла и приподняла подушку. От зажженной папиросы прогорела простыня и уже дымился матрац. Надя взяла графин с ночного столика и залила огонь.
Окунев понял, что притворяться спящим больше незачем. Хотел вырвать из рук пионервожатой папиросу, но Надя отодвинулась и спокойно сказала:
— Потише! Обгоревшие простыни и матрац всё равно нельзя скрыть!
Окунев натянул одеяло на голову и отвернулся к стене. Приятель его Гоша исподтишка наблюдал за пионервожатой. Внутренне девушка вся дрожала от возмущения, но не хотела показать этого. Она шла к двери, стараясь не хромать.
В учительской Надя машинально вытащила из сумки зеркальце и стала разглядывать большую шишку, вскочившую на лбу.
— А я и не знал, что вы такая кокетка!
Надя гневно, не убирая зеркальца, повернулась к Ивану Ивановичу: