Выходя из правления, она заметила меня и подозвала к себе.
«Прощай, Надюша! Скоро и вас эвакуируют. Не забывай меня, пиши. Впрочем, куда писать?» — задумчиво сказала Анна Николаевна и обняла меня на прощанье.
«Эвакуируют… Какое непонятное слово!» — думала я.
Мама сказала, что скоро мы уедем. «Куда, мамочка?» — «Еще не знаю. Видишь, сколько народу переселяется. Куда-нибудь направят и наш колхоз». — «А как же хлеб на полях? А наш сад?..» — «Забудь об этом, дочка. Война ни с чем не считается. А хлеб мы подожжем, не оставим врагу!»
Бомбили уже соседние деревни. Внезапно зашатался наш дом.
Раздался сильный удар. Прижав к себе Геню и Валю, мама с ужасом смотрела в распахнувшуюся дверь. Я выбежала во двор. Там метались куры, выла собака. А сада узнать было нельзя! Землю засыпали незрелые яблоки и вишни. Торчал голый, почерневший ствол самой большой яблони. Ее вершинку как ножом срезало и забросило на грядки с огурцами.
«Проклятые, проклятые фашисты!» — твердила я, и такая злоба во мне вспыхнула! Я подбежала к кусту крыжовника. С остервенением срывала ягоды и топтала их ногами: «Ничего, ничего не оставлю фашистам!».
Снова загудел мотор. Самолет летел неторопливо, словно высматривая добычу. Послышались глухие удары. В деревне за Шелонью поднялось несколько черных столбов дыма. С криком: «Заречье горит!» — я побежала домой.
У крыльца стояла телега. Мама и тетя Феня торопливо укладывали в нее вещи. Посадив ребят, мама передала мне вожжи. Сама еще раз подошла к двери, дернула ее за ручку, как бы проверяя — хорошо ли заперла. Постояла немного на крылечке и медленно вернулась к телеге.
«Отправляйтесь скорее! Давно пора», — торопила тетя Феня. Она пошла проверять в других дворах, все ли с детьми выехали.