Он, несомненно, наложит на себя руки, если она не спасет его.
Сестры милосердия не спускают с него глаз, впрыснули ему морфий, но он может вдруг очнуться – может быть, как раз вот теперь, и… и… нет, нет, нет, она должна идти, не должна больше терять ни секунды. Она напишет мужу, признается во всем – пусть он заберет у нее ребенка, но зато будет спасен Савиоли. Этим она вырвет из рук Вассертрума его единственное имеющееся у него оружие, которым он угрожает.
Она сама должна раскрыть тайну, прежде чем тот предаст ее.
– Этого вы не сделаете, Ангелина! – вскрикнул я и подумал о напильнике. Больше ничего я не мог выговорить от восторженной уверенности в своем могуществе.
Ангелина намеревалась уйти; я настойчиво удерживал ее.
– Еще одно только. Подумайте: неужели ваш муж поверит старьевщику так, на слово?
– У него есть доказательства, по-видимому, мои письма, может быть, и портрет – все, что было в письменном столе здесь, в ателье.
Письма? Портрет? Письменный стол? – я уже не соображал, что я делаю. Я прижал Ангелину к своей груди и целовал ее. В губы, в лоб, в глаза.
Ее светлые волосы закрыли мне лицо золотой вуалью.
Затем я взял ее за тонкие руки и в торопливых выражениях рассказал ей, что один смертельный враг Вассертрума, бедный студент-чех извлек из стола все, что там было, все это находится у меня в полной сохранности.