– Мне в глаза вы не станете отрицать, что она оттуда,– он указал пальцем на ателье,– вбежала к вам в одном только платке – больше ничего на ней не было!
Я взбесился, схватил негодяя за грудь и начал трясти его:
– Если вы скажете еще хоть одно слово в таком роде, я вам ребра переломаю! Поняли?
Побледнев, как полотно, он опустился на стул и забормотал:
– Что вы? Что вы? Чего вы хотите? Я ведь так себе.
Я прошелся по комнате взад и вперед, чтоб успокоиться, не слушая того, что он продолжал бормотать в свое оправдание.
Затем я сел прямо против него с твердым намерением раз и навсегда вывести на чистую 8 воду все, что касалось Ангелины, и если он не согласится добровольно, то заставить его раскрыть свои враждебные замыслы и немедленно израсходовать свой слабый запас стрел.
Не обращая ни малейшего внимания на его попытки прервать меня, я старался втолковать ему, что никакое
– я подчеркнул это слово – вмешательство ему не удастся, потому что ни одного обвинения он н е сможет доказать, а все показания его (если допустить, что дело дойдет до суда) я безусловно смогу опровергнуть. Ангелина слишком близка мне, чтобы я не попытался спасти ее от беды какой угодно ценой, даже лжесвидетельством .
Каждый мускул в его лице дрожал, его заячья губа поднялась к носу, он скрежетал зубами и бормотал, как индюк, все пытаясь прервать меня: «Разве я чего-нибудь хочу от нее? Вы послушайте только…– Он был вне себя от волнения, что я не даю себя сбить.– Дело в Савиоли, в этой проклятой собаке… этой… этой…» – почти рычал он.