Разнузданность палачей.
Для того, чтобы отчетливeе представить себe сущность «краснаго террора», мы должны воспринять циничность форм, в которыя он вылился — не только то, что людей виновных и невинных, политических противников и безразличных разстрeливали, но и как их разстрeливали. Эта внeшняя оболочка, быть может, важнeе даже для пониманiя так называемаго «краснаго террора».
Перед нами прошел уже садист в полном смыслe слова — харьковскiй Саенко. Нeсколько слов о его помощникe — матросe Эдуардe, разсказывает Карелин: знаменит был тeм, что, дружески разговаривая с заключенным, смeясь беззаботным смeхом, умeл артистически «кончить» своего собесeдника выстрeлом в затылок.
Таким же звeрем изображает освeдомленный в одесских дeлах Авербух предсeдателя мeстной чеки Калинченко. О его «причудах» и диких расправах разсказывали цeлыя легенды: однажды во время празднованiя своих именин К. приказал доставить из тюрьмы «трех самых толстых буржуев». Его приказ был выполнен, и он в каком то пьяном экстазe тут же убивает их из револьвера.
«Мнe как то раз пришлось посeтить кафе „Астра“ по Преображенской улицe, посeщаемое исключительно большевицкими служащими» — пишет Авербух.[286] — «И здeсь мнe совершенно неожиданно пришлось выслушать разсказ извeстнаго палача „Васьки“ о том, как он раз расправился с двумя буржуями, как они корчились и метались в предсмертных судорогах, как они цeловали у него руки и ноги и как он все-таки исполнил свой революцiонный долг». Среди одесских палачей был негр Джонстон, спецiально выписанный из Москвы. «Джонстон был синонимом зла и изувeрств»… «Сдирать кожу с живого человeка перед казнью, отрeзать конечности при пытках и т. п. — на это способен был один палач негр Джонстон». Он ли один? В Москвe на выставкe, устроенной большевиками в 1920–1921 гг., демонстрировались «перчатки», снятыя с человeческой руки. Большевики писали о том, что это образец звeрств «бeлых». Но… об этих перчатках, снимаемых в Харьковe Саенко, доходили давно в Москву слухи. Говорили, что нeсколько «перчаток» было найдено в подвалe Ч. К. Харьковскiе анархисты, привезенные в Бутырскую тюрьму, единогласно свидeтельствовали об этих харьковских «перчатках», содранных с рук пытаемых.
«Нас упрекают в готтентотской морали», — говорил Луначарскiй в засeданiи московскаго совeта 4 декабря 1918 г. «Мы принимаем этот упрек»… И Саенковскiя «перчатки» могли фигурировать на московской выставкe, как доказательство жестокости противников…[287]
С Джонстоном могла конкурировать в Одессe лишь женщина-палач, молодая дeвушка Вeра Гребеннюкова («Дора»). О ея тиранствах также ходили цeлыя легенды. Она «буквально терзала» свои жертвы: вырывала волосы, отрубала конечности, отрeзала уши, выворачивала скулы и т. д. Чтобы судить о ея дeятельности, достаточно привести тот факт, что в теченiе двух с половиной мeсяцев ея службы в чрезвычайкe ею одной было разстрeлено 700 слишком человeк, т. е. почти треть разстрeленных в Ч. К. всeми остальными палачами.[288]
В Кiевe разстрeливаемых заставляли ложиться ничком в кровавую массу, покрывавшую пол, и стрeляли в затылок и размозжали череп. Заставляли ложиться одного на другого еще только что пристрeленнаго. Выпускали намeченных к разстрeлу в сад и устраивали там охоту на людей. И отчет кiевских сестер милосердiя тоже регистрирует такiе факты. В «лунныя, ясныя лeтнiя ночи», «холеный, франтоватый» комендант губ. Ч. К. Михайлов любил непосредственно сам охотиться с револьвером в руках, за арестованными, выпущенными в голом видe в сад.[289] Французская писательница Одетта Кун, считающая себя коммунисткой и побывавшая по случайным обстоятельствам[290] в тюрьмах Ч. К. в Севастополe, Симферополe, Харьковe и Москвe, разсказывает в своих воспоминанiях со слов одной из заключенных о такой охотe за женщинами даже в Петроградe (она относит этот, казалось бы, маловeроятный факт к 1920 г.!!). В той же камерe, что и эта женщина, было заключено еще 20 женщин контр-революцiонерок. Ночью за ними пришли солдаты. Вскорe послышались нечеловeческiе крики, и заключенные увидали в окно, выходящее на двор, всeх этих 20 женщин, посаженных голыми на дроги. Их отвезли в поле и приказали бeжать, гарантируя тeм, кто прибeжит первыми, что онe не будут разстрeлены. Затeм онe были всe перебиты…
В Брянскe, как свидeтельствует С. М. Волконскiй в своих воспоминанiях,[291] существовал «обычай» пускать пулю в спину послe допроса. В Сибири разбивали головы «желeзной колотушкой»… В Одессe — свидeтельствует одна простая женщина в своих показанiях — «во дворe Ч. К. под моим окном поставили бывшаго агента сыскной полицiи. Убивали дубиной или прикладом. Убивали больше часа. И он умолял все пощадить». В Екатеринославe нeкiй Валявка, разстрeлявшiй сотни «контр-революцiонеров», имeл обыкновенiе выпускать «по десять-пятнадцать человeк в небольшой, спецiальным забором огроженный двор». Затeм Валявка с двумя-тремя товарищами выходил на середину двора и открывал стрeльбу.[292]
В том же Екатеринославe предсeдатель Ч. К., «тов. Трепалов», ставил против фамилiй, наиболeе ему непонравившихся, сокращенную подпись толстым красным карандашем «рас», что означало — расход, т. е. разстрeл; ставил свои помeтки так, что трудно было в отдeльных случаях установить, к какой собственно фамилiи относятся буквы «рас». Исполнители, чтобы не «копаться» (шла эвакуацiя тюрьмы), разстрeляли весь список в 50 человeк по принципу: «вали всeх».[293]