«Каждый матрос имeл 4–5 любовниц, главным образом из жен разстрeленных и уeхавших офицеров» — разсказывает цитированный нами выше свидeтель на лозаннском процессe о крымской эпопей. «Не пойти, не согласиться — значит быть разстрeленной. Сильныя кончали самоубiйством. Этот выход был распространен». И дальше: «пьяные, осатанeвшiе от крови, вечером, во время оргiй, в которых невольно участвовали сестры милосердiя, жены арестованных и уeхавших офицеров и другiя заложницы — брали список и ставили крест против непонравившихся им фамилiй. „Крестники“ ночью разстрeливались»… В Николаевских Ч. К. и Трибунал — показывает один из свидeтелей в Ден. комиссiи, — происходили систематическiя оргiи. В них заставляли принимать участiе и женщин, приходивших с ходатайством об участи родственников, — за участiе арестованные получали свободу. В показанiях кiевской сестры милосердiя Медвeдевой той же комиссiи зафиксирована рeдкая по своему откровенному цинизму сцена. «У чекистов была масса женщин», — говорит Медвeдева. — «Они подходили к женщинe только с точки зрeнiя безобразiй. Прямо страшно было. Сорин любил оргiи. В страстную субботу в большом залe бывш. Демченко происходило слeдующее. Помост. Входят двe просительницы с письмами. На помостe в это время при них открывается занавeс и там три совершенно голыя женщины играют на роялe. В присутствiи их он принимает просительниц, которыя мнe это и разсказали».
Тщетны в условiях россiйскаго быта объявленiя каких-то «двухнедeльников уваженiя к женщинe», которые пропагандировала недавно «Рабочая газета» и «Пролетарская правда»! Вeдь пресловутая «соцiализацiя женщин» и так называемые «дни свободной любви», которые вызвали столько насмeшки и в большевицкой и в небольшевицкой печати, как факты проявленiя произвола на мeстах, несомнeнно существовали. Это установлено даже документами.
«Ущемленiе буржуазiи».
«Террор — это убiйство, пролитiе крови, смертная казнь. Но террор не только смертная казнь, которая ярче всего потрясает мысль и воображенiе современника… Формы террора безчисленны и разнообразны, как безчисленны и разнообразны в своих проявленiях гнет и издeвательство… Террор это — смертная казнь вездe, во всем, во всeх его закоулках»… Так пишет в своей новой книгe «Нравственный лик революцiи»[325] один из дeятелей октябрьских дней, один из созидателей того государственнаго зданiя, той системы, в которой «смертная казнь лишь кровавое увeнчанiе, мрачный апофеоз системы», «упорно день за днем» убивающей «душу народа». Как жаль, что г. Штейнберг написал это в Берлинe в октябрe 1923 г., а не в октябрe 1917 г. Поздно уже говорить о «великом грeхe нашей революцiи» теперь, в атмосферe «неисчерпаемой душевной упадочности», которую мы наблюдаем. Но несомнeнно, чтобы объять всю совокупность явленiй, именуемых «красным террором», надо было бы набросать картины проявленiя террора и во всeх остальных многообразных областях жизни, гдe произвол и насилье прiобрeли небывалое и невиданное еще мeсто в государственной жизни страны. Этот произвол ставил на карту человeческую жизнь. Повсюду не только заглушено было «вольное слово», не только «тяжкiя цензурныя оковы легли на самую мысль человeческую», но и не мало русских писателей погибло под разстрeлами в казематах и подвалах «органов революцiоннаго правосудiя». Припомним хотя бы А. П. Лурье, гуманнeйшаго нар. соц., разстрeленнаго в Крыму за участiе в «Южных Вeдомостях», с.-р. Жилкина, редактора архангельскаго «Возрожденiя Сeвера», Леонова — редактора «Сeвернаго Утра», Элiасберга — сотрудника одесских газет «Современное Слово» и «Южное Слово», виновнаго в том, что «дискредитировал совeтскую власть в глазах западнаго пролетарiата», плехановца Бахметьева, разстрeленнаго в Николаевe за сотрудничество в «Свободном Словe»; с.-д. Мацкевича — редактора «Вeстника Временнаго Правительства»; А. С. Пругавина, погибшаго в Ново-Николаевской тюрьмe, В. В. Волк-Карачевскаго, умершаго от тифа в Бутырках, Душечкина — там же. Это случайно взятыя нами имена. А сколько их! Сколько дeятелей науки! Тe списки, которые были недавно опубликованы за границей союзом академических дeятелей, неизбeжно страдают большой неполнотой.
Оставим пока эти тяжелыя воспоминанiя в сторонe. Мы хотим остановиться лишь еще на одной формe терроризированiя населенiя, в своей грубости и безсмысленности превосходящей все возможное. Мы говорим о так называемом «ущемленiи буржуазiи». Этим «ущемленiем буржуазiи», распространявшимся на всю интеллигенцiю, отличался в особенности юг.[326] Здeсь были спецiально назначаемые дни, когда происходили поголовные обыски и отбиралось даже почти все носильное платье и бeлье — оставлялось лишь «по нормe»: одна простыня, два носовых платка и т. д. Вот, напримeр, описанiе такого дня в Екатеринодарe в 1921 г., объявленнаго в годовщину парижской коммуны:[327] «Ночью во всe квартиры, населенныя лицами, имeвшими несчастье до революцiи числиться дворянами, купцами, почетными гражданами, адвокатами, офицерами, а в данное время врачами, профессорами, инженерами, словом „буржуями“, врывались вооруженные с ног до головы большевики с отрядом красноармейцев, производили тщательный обыск, отбирая деньги и цeнныя вещи, вытаскивали в одном носильном платьe жильцов, не разбирая ни пола, ни возраста, ни даже состоянiя здоровья, иногда почти умирающих тифозных, сажали под конвоем в приготовленныя подводы и вывозили за город в находившiяся там различныя постройки. Часть „буржуев“ была заперта в концентрацiонный лагерь, часть отправлена в город Петровок на принудительныя работы (!!) на рыбных промыслах Каспiйскаго моря. В продолженiи полутора суток продолжалась кошмарная картина выселенiя нeскольких сот семей… Имущество выселенных конфисковалось для раздачи рабочим. Мы не знаем, попало ли оно в руки рабочих, но хорошо знаем, что на рынок оно попало и покупалось своими бывшими владeльцами у спекулянтов, a угадыванiе своих костюмов у комиссаров, на их женах и родственниках сдeлалось обычным явленiем».
Мы должны были бы нарисовать и картины произвольных контрибуцiй, особенно в первые годы большевицкаго властвованiя, доходивших до гиперболических размeров. Невнесенiе этих контрибуцiй означало арест, тюрьму, а, может быть, и разстрeл, при случаe, как заложников.
Я думаю, что для характеристики этих контрибуцiй — «лепты на дeло революцiи» — достаточно привести рeчь прославленнаго большевицкаго командующаго Муравьева при захватe в февралe 1918 г. Одессы, произнесенную им перед собранiем «буржуазiи».[328]
«Я прieхал поздно — враг уж стучится в ворота Одессы… Вы, может быть, рады этому, но не радуйтесь. Я Одессы не отдам… в случаe нужды от ваших дворцов, от ваших жизней ничего не останется… В три дня вы должны внести мнe десять миллiонов рублей… Горе вам, если вы денег не внесете… С камнем я вас в водe утоплю, а семьи ваши отдам на растерзанiе».
Может быть, все это и дeйствительно не так было страшно. Это пытается доказать А. В. Пeшехонов в своей брошюрe: «Почему я не эмигрировал?» Теорiя от практики отличалась, и Муравьев не утопил представителей одесской буржуазiи и общественности. Но по описанiю того, что было, напр., в Екатеринодарe, подтверждаемое многими разсказами очевидцев, мною в свое время записанными, ясно, что так называемое «ущемленiе буржуазiи» или «святое дeло возстановленiя прав пролетарiев города и деревни» не такое уже явленiе, над которым можно было лишь скептически подсмeиваться. У Пeшехонова дeло идет об объявленном большевиками в Одессe через год послe экспериментов Муравьева (13-го мая 1919 г.) «днe мирнаго возстанiя», во время котораго спецiально сформированными отрядами (до 60) должны были быть отобраны у «имущих классов» излишки продовольствiя, обуви, платья, бeлья, денег и пр. В книгe Маргулiеса «Огненные годы» мы найдем обильный матерiал для характеристики методов осуществленiя «дня мирнаго возстанiя», согласно приказу Совeта Рабочих Депутатов, который заканчивался угрозой ареста неисполнивших постановленiя и разстрeла сопротивляющихся. Мeстный исполком выработал детальнeйшую инструкцiю с указанiем вещей, подлежащих конфискацiи — оставлялось по 3 рубахи, кальсон, носков и пр. на человeка.
«Иной черт вовсе не так страшен, как малюют», — пишет по этому поводу А. В. Пeшехонов.