- Не в том ее горе, Марко Данилыч,- сказал на то Петр Степаныч.- К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она знала, что этой беды им не избыть. И дома для того в городе приторговала, и, ежели не забыли, она тогда в Петров-от день, как мы у нее гостили, на ихнем соборе других игумений и стариц соглашала, чтоб заранее к выгонке готовились... Нет, это хоть и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки знаемое.
А вот как нежданная-то беда приключилася, так ей стало не в пример горчее.
- Что ж такое случилось?- спросил Марко Данилыч.
- Племянницу-то ее помните? Патапа Максимыча дочку? Жирная такая да сонливая... Когда мы у Манефы с вами гостили, она тоже с отцом там была.
- Как не помнить?- ответил Марко Данилыч.- Давно знаю ее, с Дуней вместе обучались.
- Замуж вышла,- молвил Петр Степаныч. И так он сказал это слово, как будто сегодня только узнал про им же состряпанное дельце.
- Какое же тут горе Манефе?..- удивился Марко Данилыч.- Не в черницы же она ее к себе прочила.
- Прочить в черницы, точно, не прочила,- сказал Петр Степаныч.- Я ведь каждый год в Комарове бываю, случалось там недели по три, по четыре живать, оттого ихнюю жизнь и знаю всю до тонкости. Да ежели б матушке Манефе и захотелось иночество надеть на племянницу, не посмела бы. Патап-от Максимыч не пожалел бы сестры по плоти, весь бы Комаров вверх дном повернул.
- Так чего же ради горевать матушке, что племянницу замуж выдали?- спросил Марко Данилыч.
- В том-то и дело, что ее не выдавали... Уходом!.. Умчали!.. А умчали-то из Манефиной обители.