Была не молода, но и не стара, следы редкой красоты сохранялись в чертах лица ее. Одета была она в черное шелковое платье, подпоясана черным шагреневым поясом, на голову надет в роспуск большой черный кашемировый платок. Ни по платью, ни по осанке не походила она ни на скитских матерей, ни на монахинь, что шатаются по белу свету за сборами, ни на странниц-богомолок. Все было на ней чисто, опрятно, даже изящно. Стройный стан, скромно опущенный взор и какой-то особенный блеск кротких голубых глаз невольно остановили на ней вниманье Меркулова. "Не из простых",- подумал он, глядя на прекрасные ее руки и присматриваясь к приемам странной женщины.
- Воды бы выкушали,- сказала она, обращаясь к тучному купчине.
- Не годится, матушка! Не поможет,- едва мог ответить тот.
- Отчего ж не поможет? Попробуйте.
- Не годится, матушка... Потому это от ботвинья... Отдышусь, бог милостив.
Через несколько минут купчина в самом деле отдышался, а отдохнувши, вступил в разговор:
- Из Талызина, матушка, изволите ехать?
- Из Талызина.
- На сдаточных до Василья-то ехали?
- На сдаточных.