- А то как же! - отозвался Морковников.- Сергей-то лесник, про коего вечор на пароходе у меня с Марьей Ивановной разговор был - за попа у них, святым его почитают...
- А из господ много в этой вере?
- Всякого там есть сословия: и господ, и купцов, и мужиков,- отвечал Василий Петрович.- У Марьи Ивановны вся родня, говорят, в этой самой фармазонской вере состоит... Дядя ей родной, богатый барин, Луповицким прозывается, по этой вере у них, слышь, самым набольшим был, ровно бы архиерей... Так его в монастырь услали, в Соловках так и помер... У него Марья-то Ивановна по смерти родителей и проживала, да там этого духа и набралась...
Да что Марья Ивановна, что господин Луповицкий! Толкуют, будто из самых что ни на есть важнеющих людей, из енералов да из сенаторов по той фармазонской вере немало есть... А все по тайности... Иному и хотелось бы, пожалуй, из той веры вон как-нибудь, да нельзя - в одночасье помрешь.
- Как так, Василий Петрович?- спросил Меркулов.
И сон у него прошел, про Веденеева, про невесту, про тюленя перестал думать.
- Сам я того не знаю,- отвечал Морковников,-- а по людям в нашей стороне идет такая намолвка: ежели кто в ихню веру переходит, прощается он со всем светом и ото всего отрекается. "Ты прости-прощай, говорит, небо ясное, ты прости-прощай, солнце красное, вы прощайте, месяц и звезды небесные, вы прощайте, моря, озера и реки, вы прощайте, леса, поля и горы, ты прости-прощай, мать-сыра-земля, вы простите, ангелы, архангелы, серафимы, херувимы и вся сила небесная". Ото всего, значит, отрекается, со всем прощается...
И после того с него пишут портрет, а ежели некому портрета написать, берут рукописанье- и тут бывает волхвованье... Ежель кто потом в ихней вере станет не крепок, либо тайность какую чужому откроет, на портрете лицо потускнеет, и с рукописанья слова пропадут. По тому и узнают они неверных... И тогда в тот портрет стреляют, а рукописание жгут на огне. И оттого человек тотчас помирает, хоша бы на другом конце света был... От того от самого фармазонам и нельзя из ихней веры выйти...
- Как же вы-то об этом узнали, Василий Петрович?- спросил увлекаемый любопытством Меркулов.
-Слухом земля полнится, Никита Федорыч,- отвечал Морковников.- С чего-нибудь говорят же люди... Вон за Волгой в низовых степях таких фармазонов довольно есть. Только там с чего-то их монтанами называют. А все те же фармазоны. А то еще "вертячками" их там прозывают. Года три назад довелось мне за Самару съездить, баранов в степи на вытопку сала закупал. Прожил тогда я в одном селе больше двух недель и довольно-таки наслушался про этих монтанов. Старых девок больше всего в той вере, бывают, однако, и молодые. А живут те девки от своих семейных отдельно, кельи у них на задворках особые поставлены. Про себя говорят: "Хлеба не сеем, работы не работаем, потому что сеем слово господне и работаем на бога, по вся дни живота своего в трудах и в молитве пребываем". А по вечерам, особливо под праздники, сходятся они в келью, котора попросторней, и там сначала божественные книги читают, а потом зачнут петь свои фармазонские песни. И под те песни скачут они и пляшут да вертятся по избе, оттого "вертячками" их и прозвали. А ходят завсегда в черном, когда же сойдутся на беседы, надевают белы рубахи, длинные, до самого полу... И мужчины ихнего согласу на тех беседах в таких же белых рубахах бывают - такое, значит, у них заведенье. По уставу, что ли, по какому, пес их знает...