Сняв сапоги, в одних чулках Марко Данилыч всю ночь проходил взад и вперед по соседней горнице, чутко прислушиваясь к тяжелому, прерывистому дыханью дочери и при каждом малейшем шорохе заглядывал в щель недотворенной двери.
* * *
На другой день Дуня поздно поднялась с постели совсем здоровая. Сиял Марко Данилыч, обрадовалась и Дарья Сергевна.
- Говорила я, что сглазу,- разливая чай, сказала она.- Моя правда и вышла: вечор спрыснула ее да водицей с уголька умыла, и все как рукой сняло... Вот Дунюшка теперь у нас и веселенькая и головка не болит у ней.
Но Дуня вовсе не была веселенькою. Улыбалась, ласкалась она и к отцу и к названной тете, но нет-нет, да вдруг и задумается, и не то тоской, не то заботой подернется миловидное ее личико. Замолчит, призадумается, но только на минуту. Потом вдруг будто очнется из забытья, вскинет лазурными очами на Марка Данилыча и улыбнется ему кроткой, ясной улыбкой.
- Что ж, Дунюшка, поедем, что ли, сегодня на ярманку? - спросил он, допивая пятый или шестой стакан чаю.
- Нет, тятя, зачем же? Лучше я с тетей посижу,- отвечала Дуня.
- С тетей-то и дома насиделась бы,- молвил Марко Данилыч.- Коль на месте сидеть, так незачем было и на ярманку ехать... Не на то привезена, чтоб взаперти сидеть. Людей надо смотреть, себя показывать.
- Что мне показывать себя? Узоры, что ли, на мне? - улыбнулась Дуня.
- Как зачем?- тоже улыбнулся Смолокуров.- Знали бы люди да ведали, какова у меня дочка выросла: не урод, не ряба, не хрома, не кривобокая.