ГЛАВА ПЯТАЯ
В то самое время, когда, утомленный путем, Самоквасов отдыхал в светелке Ермила Матвеича, Фленушка у Манефы в келье сидела. Печально поникши головой и облокотясь на стол, недвижна была она: на ресницах слезы, лицо бледнехонько, порывистые вздохи трепетно поднимают высокую грудь. Сложив руки на коленях и склонясь немного станом, Манефа нежно, но строго смотрела на нее.
- Ради тебя, ради твоей же пользы прошу и молю я тебя,- говорила игуменья.- Помнишь ли тогда на тихвинскую, как воротились вы с богомолья из Китежа, о том же я с тобой беседовала? Что ты сказала в ту пору? Помнишь?..
- Помню, матушка,- чуть слышно промолвила Фленушка.
- Сказала ты мне: "Дай сроку два месяца хорошенько одуматься". Помнишь?
- Помню,- прошептала Фленушка.
- Исполнились те месяцы,- немного помолчав, продолжала Манефа.- Что теперь скажешь? Молчит Фленушка.
- В эти два месяца сколько раз соглашалась ты приять ангельский чин? продолжала Манефа.- Шесть раз решалась, шесть раз отдумывала... Так али нет?
- Так,- едва могла промолвить Фленушка, подавляя душившие ее слезы.
- Решись, Фленушка, поспеши,- ласково продолжала свои речи Манефа.- Не видишь разве, каково мое здоровье?.. Помру, куда пойдешь, где голову приклонишь? А тогда бы властной хозяйкой надо всем была, и никто бы из твоей воли не вышел.