Посидевши у Бояркиных, побеседовавши с Ираидой, направил Петр Степаныч свой путь в Манефину обитель. Отворил дверь с заднего крыльца, Марьюшка по сеням бежит. Удивилась, стала на месте как вкопанная.
- Какими судьбами? - черные брови нахмурив и глазами сверкнув, спросила она у Петра Степаныча.
- Ну, что? - вокруг себя озираясь, шепотом спросил у нее Самоквасов.
- Насчет чего? Насчет казанской-то, что ли?- тоже шепотом, тоже чуть слышно промолвила Марьюшка.
- Ну, да. Знает матушка?
- Не знает, не ведает,- ответила Марьюшка.- На Патапа Максимыча поворочено. Спервоначалу-то на моего пострела у них дума была, знают, что сызмальства с Васькой приятелем был. Опять же видели его Бояркины, как он с Васькой пешком куда-то пошел. Потом говорила матушка, ровно бы его, непутного, в городу видела - у Феклиста трактирщика под окном, слышь, сидел... А тут поскорости, как стал Патап Максимыч свои басни плести, будто по его хотенью то дело состряпалось, про Сеньку и толковать перестали. Где он, непутный?.. Что не привез с собой?
- Со старыми хозяевами дела он кончает, нельзя ему теперь отлучиться,ответил Петр Степаныч.- А Фленушка что?
- Ничего,- спокойно промолвила Марьюшка.- Постригаться собирается, и я, глядя на нее,- прибавила головщица.
- Тоскует, слышь?
- Еще бы не тосковать!.. До кого ни доведись... При этакой-то жизни? Тут не то что встосковаться, сбеситься можно,- сердито заворчала Марьюшка.- Хуже тюрьмы!.. Прежде, бывало, хоть на беседы сбегаешь, а теперь и туда след запал... Перепутал всех этот Васька, московский посланник, из-за каких-то там шутов архиереев... Матери ссорятся, грызутся, друг с дружкой не видаются и нам не велят. Удавиться - так впору!..